Волшебный корабль
Шрифт:
И вот тут в самом дальнем уголке кармана его пальцы наконец нащупали нечто. Что-то попало ему под ноготь и пребольно кольнуло. Он раздраженно высвободил зловредную колючку, полагая, что это щепочка или камешек… но у него на ладони поблескивало крохотное колечко, вынутое из уха утопленного котенка. Рубин, казалось, подмигивал…
Ему никогда не нравились рубины. Сойдет для подарка Этте.
— Вот, — повторил он и сунул колечко ей в руку. И добавил: — Комнату не освобождай. Завтра вечером я снова приду.
И вышел из комнаты прежде, чем Этта успела издать
Все случившееся до крайности раздражало его — он подозревал, что Беттель заломит несусветные деньги за комнату и девушку, снятую на две ночи и день в придачу. «Ну и пускай заламывает. Я-то знаю, сколько я ей отстегну!»
Всяко лучше, чем сознаваться бандерше — у него и за сегодняшнее-то не нашлось при себе чем заплатить. Хотя бы одного унижения удалось избежать…
Он прогромыхал сапогами по ступеням, спускаясь вниз.
— Комната и девка пусть пока остаются за мной, — сообщил он Беттель, минуя общую комнату. В другое время он, пожалуй, понаслаждался бы тихим ужасом на ее физиономии. Но не теперь.
Кеннит успел прилично отдалиться от борделя по улице, когда обратил внимание… на свой собственный кошелек, тяжело бившийся о левый бок. «Странно… Обычно я никогда его там не держу…»
У него мелькнула было даже мысль вернуться — да и расплатиться с бандершей прямо теперь, но он сразу отбросил ее. Он будет выглядеть вполне по-дурацки, если прибежит обратно и заявит, что передумал. «Дурак…» Слово так и горело в его сознании.
Кеннит ускорял и ускорял шаг, словно стараясь убежать от черных раздумий. Да, вот что ему теперь требовалось: движение. Движение…
Выдирая ноги из липкой уличной грязи, он вдруг услышал тихий голосок, раздавшийся из кружев на запястье.
— Если не ошибаюсь, это было единственное сокровище, которое когда-либо удавалось унести с острова Других. А ты подарил его шлюхе!
— Ну и что? — спросил Кеннит, поднимая крохотное деревянное личико к своему.
— А то, что у тебя, похоже, все-таки хватает и мудрости, и удачи, — хмыкнула рожица. — Похоже…
— Что ты имеешь в виду?…
Но больше в тот вечер талисман разговаривать не пожелал. Не открыл рта, даже когда Кеннит дал ему легкого щелбана. Резные черты оставались неподвижными и каменно-твердыми.
Тогда Кеннит отправился в заведение Ивро. Собственно, он и не подозревал, что идет именно туда — пока не оказался прямо перед дверьми.
Внутри было темно. Все же час был поздний — намного более поздний, чем ему думалось. Тем не менее Кеннит принялся молотить в дверь ногами. И молотил до тех пор, пока из дому не отозвался сперва старший сын Ивро, а затем и сам хозяин.
— Это Кеннит, — назвался он в темноту. — Еще одну татуировку хочу!
В окне зажегся слабенький огонек. Еще через минуту Ивро рывком растворил дверь.
— И чего ради мне время на тебя тратить? — свирепо поинтересовался коротышка-мастер. — Катись-ка отсюда. Найди какого-нибудь балбеса с парой иголок, которому плевать на то, что он делает! И тогда, если наутро тебе вздумается все начисто выжечь, хоть хорошей работы не загубишь! — И мастер плюнул, чуть-чуть
Кеннит обнаружил, что уже держит Ивро за глотку и тот приподнимается на цыпочки в его хватке.
— Проклятье! Я заплатил! — услышал он свой собственный голос. — Я заплатил и волен был потом делать, что пожелаю! Ясно тебе?!!
Он обрел самообладание столь же быстро, сколь и утратил. Тяжело перевел дух — и выпустил глотку татуировщика.
— Ясно, — проворчал тот. Кеннит увидел в его глазах ненависть — но был в них и страх. Он, конечно, сделает то о чем его просят. Сделает за тяжелое и звонкое золото в кошельке: который Кеннит сунул ему. Художник не художник, шлюха не шлюха… за золото можно купить все. «Весь мир — бардак. Все люди — б…ди. В том числе и художники…»
— Ну так входи, что ли, — зловеще-тихим голосом пригласил его Ивро. Кеннит ощутил пробежавший по спине холодок: он понял, что маленький мастер употребит все свое искусство, но и боли ему доставит с избытком. Уж он постарается, чтобы Кенниту взвыть захотелось от каждого прикосновения его тонких иголочек… Но художником он таки был высшей пробы, и татуировка будет совершенной — насколько Ивро способен был приблизиться к совершенству. Страдание и совершенство… Это был единственный известный Кенниту путь искупления. А если ему требовалось когда-либо выплатить возмещение Госпоже Удаче, так это сегодня…
Следуя за коротышкой, Кеннит прошел в гостиную и стал раздеваться, в то время как Ивро разжигал канделябр за канделябром. Свернув рубашку, Кеннит уселся на низкую табуретку и устроил рубашку вместе с камзолом у себя на коленях. Страдание и совершенство… Он замер в жутком ожидании освобождения, Ивро возился у него за спиной, расставляя свечи и пододвигая поудобнее свои инструменты.
— Где? — спросил он затем. — И что?
— Сзади на шее, — ответствовал Кеннит. — Другого.
— Другого кого? — вспыльчиво поинтересовался Ивро. Он как раз пододвигал небольшой столик, на котором поблескивали крохотные пузырьки яркой разноцветной туши. Пузырьки были расположены безупречно правильными рядами. Он поставил позади Кеннита табуретку повыше и уселся на нее.
— ДРУГОГО, — повторил Кеннит. — Такого, как те, что живут на острове Других. Дошло?
— Дошло, — буркнул Ивро. — Это дурная татуировка. Она приносит несчастье, и я только рад буду поглубже вколоть ее в тебя, сукин ты сын!
Его пальцы уже разгуливали по коже пирата, рассчитывая и примериваясь. В Джамелии владелец раба имел право нанести свой знак тому на лицо. И хотя бы впоследствии раб так или иначе вышел на свободу — сведение рабской татуировки преследовалось по закону. На Пиратских островах порядки были иные. Каждый мог украшать свое тело любым рисунком, какой только приглянется. И в любом месте этого самого тела. Некоторые бывшие рабы, вроде Соркора, предпочитали невольничьей татуировке шрам от ожога. Другие нанимали мастеров вроде Ивро, чтобы те своим искусством превратили знаки неволи в символы новообретенной свободы.