Вообрази меня
Шрифт:
– Мне надо поспать. – Я пытаюсь ее обойти.
– Постой…
Назира хватает меня за руку, и от ее прикосновения я почти выпрыгиваю из кожи. Я вырываюсь, нервы на взводе, но она делает шаг вперед, и мы оказываемся так близко друг к другу, что я чувствую ее дыхание. Ночь выдалась спокойная, бодрящая, и в мерцающей темноте я вижу только ее. Я делаю вдох, вбираю ее запах – что-то неуловимое, что-то сладкое – и воспоминание накрывает меня с такой силой, что из легких выбивает весь воздух.
Она обвила руками мою шею.
Запустила пальцы в мои волосы.
То, как она пригвоздила
Теперь я знаю, что значит ее обнимать. Я знаю, как это – целовать ее, слегка касаться языком краешков ее губ, грудью ощущать ее глубокий вздох. Я могу попробовать ее на вкус, почувствовать ее формы, ее силу и ее мягкость. Сейчас я даже ее не касаюсь, однако все словно повторяется, кадр за кадром, и я не могу оторвать взгляда от ее губ, ведь так заманчиво переливается на свету этот чертов персинг-алмазик, и на секунду – всего лишь секунду – я теряю голову и снова целую ее.
В голове шумит, кровь прилила к ушам.
Я схожу от нее с ума. Даже не понимаю, почему она так сильно мне нравится. Когда она рядом, мое тело мне не подвластно. Какие-то дикие, нелогичные реакции, но мне это нравится. Хотя нет, я это ненавижу.
Порой ночью я засыпал, проматывая пленку назад… ее глаза, ее руки, ее губы…
Все всегда заканчивалось в одном и том же месте.
– Ничего не выйдет. Мы не… – Она чуть отодвигается. – Мы ведь такие разные. Согласен?
– Кенджи?
Согласен. Да. Черт, как же я устал.
Делаю шаг назад. Резкие порывы холодного ночного воздуха оказывают бодрящий эффект, и когда я наконец встречаюсь с ней взглядом, в голове все ясно и понятно. Только вот голос, когда я произношу: «Мне надо идти» – звучит странно.
– Постой, – снова просит Назира и кладет руку мне на грудь.
Кладет руку мне на грудь.
Она так кладет свою руку, словно я ее собственность, словно меня так просто остановить и подчинить. Внутри меня разгорается искра возмущения. Ясно как день, она привыкла получать все, что захочет. Или получает, или берет силой.
Я убираю ее руку. Она, похоже, даже не замечает.
– Не понимаю, – говорит она. – В смысле, я не умею общаться? Если я ничего не рассказала тебе о миссии, так только потому, что тебе не надо было об этом знать.
Я закатываю глаза.
– Считаешь, мне не надо было знать, что ты дала Андерсону наводку? Считаешь, что никому из нас не надо было знать, что он (а) жив и (б) собирается нас убить? Ты и не подумала предупредить Делалье, чтобы он ненадолго закрыл свой рот и смог выжить? – Мое недовольство растет как снежный ком. – Могла бы меня предупредить, что бросаешь нас в психушку не навсегда. Могла бы меня предупредить, что накачаешь меня наркотой. Не надо в принципе было меня вырубать, похищать и внушать мысль, что меня вот-вот пристрелят. Я бы пошел по своей воле. – Мой голос становится громче. – Я бы тебе помог, черт
Назира абсолютно бесстрастна. От ее взгляда теперь веет холодом.
– Ты явно не представляешь, с чем мне приходится иметь дело, – тихо произносит она, – если и правда считаешь, что все так просто. Я не могла рисковать…
– А ты явно не представляешь, как работать в команде, – прерываю я. – Что делает тебя лишь обузой.
В ее широко распахнутых глазах читается гнев.
– Ты летаешь сама по себе, Назира. Ты живешь по моральным принципам, которые мне не понять, а по сути, делаешь то, что захочешь, и меняешь сторону, когда тебе кажется правильным или удобным. Да, иногда ты покрываешь голову, – но только если думаешь, что последствий не будет – типа ты такой бунтарь. Только все это несерьезно. На деле ты не объединяешься ни с одной из групп и все еще делаешь то, что велит папочка, пока вдруг, очень ненадолго, не решишь, что надоело слушаться Оздоровления.
Ты непредсказуема, – бросаю я ей в лицо. – Всегда и во всем. Сегодня ты на нашей стороне… а завтра? – Я качаю головой. – Я не знаю, что тобой движет. Вообще. Я так и не понял, о чем ты на самом деле думаешь. Рядом с тобой надо быть начеку, потому что нет способа понять, не используешь ли ты меня. Я не могу тебе доверять.
Назира, застыв, смотрит на меня во все глаза и молчит так долго, что, кажется, прошла вечность. В конце концов она отходит на шаг назад. По ее взгляду сложно что-то понять.
– Тебе следует быть осторожнее, – заявляет она. – Опасно говорить подобные слова тому, кому не можешь доверять.
Я на это не куплюсь. Не в этот раз.
– Чушь! Если бы ты хотела меня убить, сделала бы это давным-давно.
– Могу и передумать. Судя по всему, я непредсказуема. Всегда и во всем.
– Плевать, – бормочу я. – С меня хватит.
Качаю головой, удаляюсь; и уже уходя, уже сделав пять шагов навстречу сну и спокойствию, слышу, как она гневно кричит вслед…
– Я тебе открылась! Расслабилась, решила довериться, хоть ты и не можешь ответить мне тем же.
Останавливаюсь. Разворачиваюсь кругом.
– Когда это? – кричу ей в ответ, в отчаянии вскидывая руки. – Когда это ты мне доверилась? Когда это ты мне открылась? Да никогда. Ни разу… ты сама по себе, делаешь, что хочешь и как хочешь, плевать на последствия, и ждешь, чтобы все вокруг такие «ну, ладно». Так вот, по-моему, это фигня! Не мой вариант.
– Я рассказала тебе про свои силы! – кричит она, сжав руки в кулаки. – Я рассказала вам все, что знала, и про Эллу, и про Эммелину!
Я выдыхаю, долго и мучительно. Подхожу к ней на пару шагов, но только оттого, что не хочу больше орать.
– Я не знаю, как объяснить, – говорю я, понижая тон. – То есть я пытаюсь. Честно. Но не знаю, как… Слушай, я понимаю, непросто было рассказать, что ты можешь становиться невидимой. Да, понимаю. Но есть гигантская разница между тем, что ты делишься секретными сведениями с большим количеством людей, и тем, что ты реально открываешься лично мне. Мне не… не нужна… – Я обрываюсь на полуслове, до хруста сжимая зубы. – А знаешь что? Забудь.
– Нет уж, продолжай, – требует Назира, еле сдерживая гнев. – Говори. Что тебе не нужно?