Вор и тьма
Шрифт:
– Так дайте Ричарду эти дни! – огрызнулся я. – Хотя бы один день! И исповедуйте его!
Церковник молчал, не находя, что ответить. Томас Велдон не мог отказать в праве на отпущение грехов перед смертью.
– Хорошо, – сказал он, соглашаясь, и, отведя взор, негромко добавил: – Только лучше бы он был уже мертв.
– Святой отец, – мне крайне не понравилось произнесенное инквизитором, – что это значит?
– Мы не в аббатстве Маунт… – священник осекся.
– Мы в Запустении!
– Хватит разговоров! – К отцу Томасу вернулась привычная непреклонность. –
– Подчиняюсь вам, святой отец. Только прежде ответьте про Ричарда!
Я даже отступил от монаха.
– Хочешь знать? – Инквизитор побагровел от негодования; мое упрямство вывело его из равновесия. – Он будет умирать, и когда умрет, обратится в нежить. Боюсь даже представить, каким будет новый облик лейтенанта, когда он преставится в этих оставленных промыслом Божьим землях.
– А если он умрет сейчас? Тоже обратится?
– Если он умрет сегодня и до захода солнца, то преставится еще человеком, и у меня будет время упокоить его душу. Но завтра его смерть будет означать обращение! Еще раз говорю тебе, Николас Гард: мы не в монастыре Маунт. Там бы мы могли… – Инквизитор снова оборвал сам себя. – Впрочем, мы не в аббатстве. Снова спрашиваю у тебя! Когда ему умереть? Сегодня или завтра?
– Завтра! И вы упокоите его душу!
– Хорошо, – сдался Томас Велдон. – Я помогу ему. Он будет жить еще несколько дней. Ты это хотел от меня услышать?
Я кивнул. Надеялся, что церковник ошибается и Тейвил выкарабкается, если дать ему шанс.
– Теперь – на колени!
Я подчинился, на сей раз не на словах, а на деле. Засунул под язык белую плоскую таблетку. Ожидал горечи во рту, однако она была лишена вкуса.
Монах возложил обе ладони на мои растрепанные волосы, зазвучала молитва. Я закрыл глаза; вернее, они прикрылись сами собой, веки вдруг отяжелели. Голос Велдона доносился как будто издалека, приглушенно. Я потерялся во времени и, кажется, вот-вот лишусь сознания. Я поплыл…
Неожиданно белый кругляш под языком напомнил о себе. Рот наполнился необыкновенно резким кислым привкусом. Я заморгал, мозги прочистились, окатило волной бодрости.
– Аминь. – Закончив с молитвой, отец Томас убрал руки с моей головы. – Можешь подниматься.
Вставая, я осторожно пощупал здоровой рукой левое плечо. Рана полностью исчезла, через прорезь в одежде не нащупывалось даже шрама, и только залитые кровью рубаха, камзол и плащ указывали, что я был серьезно ранен.
– Я бы мог достать частицу святого Креста и потребовать поцеловать реликвию, – инквизитор смерил меня суровым взглядом, – мог бы просить молиться во время каждой стоянки, но ты, Гард, ведь не будешь искренним.
– Не буду, святой отец. Хотя сейчас я благодарен вам за исцеление.
– Благодари не меня. Ты знаешь, кого благодарить. – Церковник направился к Тейвилу, добавив: – Скоро появится слабость, к утру она пройдет. За ужином
Да уж, мы второй день как идем посуху, а уже потеряли четверых, и это не считая Тейвила. Подобрав шляпу и пистоли, я заковылял к Ричарду. Рой и Манрок сняли с него упыря и перенесли Тейвила на пятачок пожухлой травы. Инквизитор осенял израненного лейтенанта золотым Распятием с частицей святого Креста внутри. Ричард был без чувств и едва дышал, но его грудь все еще вздымается.
– Плохо дело, – мрачно изрек толстяк, когда я подошел к нему.
Что сказать в ответ? Я лишь вздохнул. До замка рыцарей Грааля, или, как их назвала Алиса, сиятельных, – три недели пути вдоль Тарты. Однако… Я оглядел место побоища. Теперь появились серьезные сомнения, что мы туда доберемся.
В пяти шагах от нас церковник опустился пред Тейвилом, положил ладони на голову лейтенанта и взялся за молитву. Бледный, как снег, Морок встал на одно колено перед мертвым Ивуром. Вождь оказывал павшему воину высшую честь – свободный орк никогда не падает на колени, даже перед своими богами. Губы Манрока что-то беззвучно шептали.
Я смотрел на инквизитора и орка. Они олицетворяли два мира – новый, коленопреклоненный свет рабов божьих; и старый, где смертные были детьми или братьями богов.
Эльф и гном приволокли сильно хромающего имперца: обезоруженного, с кляпом во рту и связанными за спиной руками, перебинтованного. Волосатая лапища Барамуда надавила на плечо полковника, заставляя того усесться перед горцем.
– Пригляди за ним, Акан, – обронил гном, – а мы с Криком притащим сюда Нарвага и тех двоих…
– Мугаша и Шоргота. – Толстяк назвал имена обратившихся в упырей.
– Я с вами.
Ух, как не хочется лезть в воду, но не прохлаждаться же на берегу…
– Сами справимся, – отмахнулся гном, – все одно мокрые. А ты и тростинку скоро не поднимешь.
Барамуд словно знал. Только он смолк, навалилась невероятная усталость. Я даже покачнулся, ноги подкосились, и рухнул рядом с имперцем. Он таращился на меня полубезумным взглядом, мне же было совершенно наплевать на него. Таким выжатым, бессильным я никогда ранее не был.
– Вот она, Крик, новая лечебная магия, – многозначительно сказал эльфу Барамуд, и они направились к реке.
– Лопай давай. – Рой принес мне сушеного мяса, ломоть подсохшего хлеба и флягу с водой.
Я с жадностью накинулся на еду. С каждым проглоченным куском понемногу возвращались силы.
Томас Велдон молился, его голос стихал, только чтобы перевести дыхание. Он молился долго: уже, наверное, с час; скоро смеркаться будет. Вспомнились слова Роя, что ночевка в эльфийском городе смертельна. Я с беспокойством огляделся.
Имперец лежал с закрытыми глазами и почти не шевелился. Толстяк задумчиво дымил трубкой. Гном и эльф натягивали на себя сухую одежду; они вытащили из воды мертвых и перенесли с того берега тело последнего упыря и оставшиеся мешки нашего отряда. Гном еще срубил на той стороне пять осиновых веток по дюйму в диаметре.