Вор
Шрифт:
«Так и есть!.. Снял „тот“ лыжи и пошел но дороге, — ищи его тут.»
Погрозил вдоль дороги кулаком и пробурчал:
— Погоди, анафема, — я тебя залучу. Ты у меня попрыгаешь. Погоди, чорт.
Постоял, постоял на дороге и повернул обратно. Опять в «Пролаз» пошел посмотреть, цела ли лиса.
Лиса была цела, и Савелий немного успокоился.
«Значит „тот“-то только шел к ней, когда я спугнул его. Та-ак… Теперь ноне-то „он“ не придет больше, побоится.»
Сел на низкий пень, распустил кушак и, отдыхая, осматривался вокруг. Солнце к лесу клонится, —
Долго сидел на пне Савелий, а потом встал и подошел к лисе. Погладил рукой пушистый бурый мех, тронул пальцами острые ощеренные зубы, подумал:
«Надо опять здесь лису оставить, да оставить-то ее боязно — волки или еще какое зверье не сожрало бы. А домой все же брать не нужно; завтра опять на лису буду „его“ ждать. Рано встану, до свету приду сюда».
Достал из кармана полушубка бечеву, захлестнул петлей задние ноги лисы и, перейдя овраг, схоронил ее в густых ветвях старой ели.
III
Прошка быстро шел по проезжей дороге. Утирая с разгоряченного лица пот, думал: «Удрал теперь… А ведь чуть-чуть тятя-то не словил. Была бы трепка.»
Навстречу попался обоз, и парнишке пришлось сойти в сторону и переждать, пока пройдут лошади. Это его надолго задержало. Он беспокойно оглядывался по сторонам, каждую минуту ожидая, что вот-вот из-за поворота покажется отец.
Когда проехал обоз, Прошка вылез из сугроба и побежал к деревне, стуча по обледенелой дороге привязанными на веревке лыжами. Жаль Прошке лису. Было бы у него две шкурки. Одна на дворе в укромном уголке спрятана, а вот другую прозевал. Теперь жди, когда еще отцу на потраву попадет.
Как только выпал первый снег, задумал Прошка у отца двух лис стащить. Шкурки решил продать скупщику, а на вырученные деньги купить ружье. Терпенья нет ждать, пока отец подарит.
«Эх, жаль лису… Если тятька не возьмет ее нонче, то завтра беспременно в „Пролаз“ слетаю. Моя лиса будет. Опосля пусть ругается. Опосля, как куплю ружье, так на коленки встану: „Прости, мол, тятька, — я лис таскал… Прости, Христа ради“… Простит, он простит. Тятька добрый.»
Торопится Прошка, старается дойти до дому раньше отца. А то догадается он, кого ловил в «Пролазе». К своей избе прошел задворками. На дворе спросил у матери:
— Тятя пришел?
— Нет еще… А ты где шатаешься?.. Вот я не дам тебе жрать-то, — будешь тогда от обеда бегать.
У Прошки сразу отлегло от сердца…
Темнело, когда Савелий подходил к деревне. Вспыхивали и прояснялись звезды, но мороз полегчал.
Вечером за ужином Савелий говорил Прошке:
— Ты вот все шатаешься, все лодыря гоняешь, а того не можешь сделать, чтобы отцу патронов набить. А еще ружье просишь. Куда тебе ружье!
— Да я, тять, хоть сейчас набью. Вот после ужина.
— Ладно. Посмотрим, как набьешь.
— А ты, тять, зверя-то принес?
— Какого зверя?
— А которого стравил?
— Нет. Некогда было мне ноне, —
Разделся и полез на печь.
Прошка начал набивать патроны.
Савелий, лежа на печи, никак не мог заснуть, а тут еще Прошка стучит. Не вытерпел, крикнул с печи;
— Брось!.. Ну тебя к лешему, с патронами-то!.. Спать не даешь.
И, поворочавшись еще немного, крепко заснул.
IV
Как с вечера задумал Савелий, так и вышло — проснулся он до свету. Слез с печи, надел валенки, зачерпнул из ушата в ковш воды и начал умываться над лоханью. Умывшись, расчесал волосы и бороду деревянным гребешком, помолился на передний угол и стал одеваться. Все это он делал в полумраке, не зажигая огня, — боялся, как бы жена и Прошка не проснулись. Но Арина все-таки услышала и спросила с полатей:
— Ты, Савель, куда?
— Так. Надо по делам сходить. Приду скоро.
Баба поохала, пошептала что-то и затихла.
Сняв со стены ружье, Савелий взял из сумы несколько патронов, засунул за пазуху краюху хлеба и вышел из избы.
Небо едва заметно побледнело, но звезды были такие же яркие, как и в полночь. Мороз стал легче, но зато подул ветер. В поле за деревней крутила поземка. На ветру было холодно. Савелий чувствовал, как застывают щеки, он тер их ладонями и торопился добраться до лесу. Нагибал голову и старался так повернуть ее, чтобы ветер попадал не прямо в лицо, а в затылок или в бок.
Голубой туманный полусумрак висел над полем, но в лесу рассвет не был заметен. Темные ели закрывали небо, прятали под своими ветвями от начинающегося утра кусты и синевато-серый снег. Верхушки елей густо шумели, но внизу, у стволов, ветра не было. За темными елями было теплее, чем на открытом месте.
В лесу Савелий скоро нашел большую старую ель, в ветвях которой спрятал лису. Достал лису, еще раз полюбовался на пушистый бурый мех и закинул ее за плечи.
Подходя к опушке леса, Савелий заметил, что вокруг значительно посветлело, а на поле, просвечивающем между деревьями, было совсем уже светло. Выйдя из леса на мелкие кустики, он увидал справа полыхавшую в небе зарю, розовые отблески которой падали на кусты, на снег и на черную стену леса.
В «Пролазе» Савелий бросил лису около кустика, а сам, отойдя шагов на тридцать, спрятался за высокими кустами. Снял лыжи и по пояс ушел в снег. Взял одну лыжину и, как лопатой, начал разгребать ею снег, грядкою наваливая вокруг себя. Вырыл большую яму, сбросил на дно ее лыжи и сел на них. Ружье положил рядом. Снял валенки и вытряхнул из них набившийся снег.
«Так… Теперь ждать буду. Милости просим — свинцовой кашей угощу.»
Посмотрел на грядку снега. Сквозь сухие ветки ольхового куста видно было поле с невысокими кустами. За ними чернел лес. На румяном и морозном небе четко вырисовывались зубчатые верхушки елей.