Ворон

Столяров Андрей

Постучал лбом об пол. Звук был хороший, гулкий.

— Встань, как человек, — попросил его Антиох. — Смотреть на тебя больно.

Дворник по частям поднялся и отряхнул колени ватных штанов.

— Чуть не упал, — объяснил он.

Потом Антиох начал разливать. Все уже сидели за столом. Как это получилось, я не понял. Словно произошла смена декораций: сцена первая — они стреляются, сцена вторая — они за столом. В промежутке отрубило — никаких подробностей. Но факт оставался фактом. На столе была даже скатерть. Стояла бутылка в холодной испарине, были порезаны колбаса, хлеб, сыр; они опустошили весь мой холодильник.

Влажно дымились сосиски, и Буратино, ухватив одну, жевал — прямо с полиэтиленовой кожурой. Поручик Пирогов, еще не остывший, косился на него, двигал в такт пустыми челюстями, примериваясь. Дворник изучал наклейку на кильках в томате, которые валялись у меня со студенческих времен. Я хотел предупредить его, что ботулин не всем полезен, иные от него умирают в мучениях, но Антиох сунул мне стакан.

Водки там было на две трети.

— Круто берете, — сказал я.

— А посмотри на народ, — убедительно ответил Антиох.

Народ в лице дворника, сильно пыхтя, прилаживал консервный нож к банке. По нему не было видно, что алкоголь — это яд.

— Ведь мы тебя ждем, Варахасий…

— Серость свою показывает, — подтвердил Буратино.

— Сичас, — сказал дворник и неожиданно разъял банку.

Оказывается, он резал ее пополам. Томатный соус полился на скатерть, дворник суматошно запихивал его обратно, выдавливая рыбу.

Антиох молча отобрал у него половинки и придвинул стакан. Обвел всех черными непрозрачными глазами.

— За бессмертие!

Это он засадил. Я даже вздрогнул.

— И-эх! — сказал Буратино, опрокидывая.

Поручик — как человек военный — уже занюхивал краем мятого рукава.

Я вообще-то не пью. Не нахожу вкуса. Что хорошего: наливаешься разными чернилами, а потом выворачивает наизнанку. Разве что чуть-чуть, за компанию. Заранее морщась, потянул в себя противную жидкость. И замер. Стакан был пустой. Совсем пустой — один воздух. Я повертел его с дурацким видом — ничего особенного, по граням сползали капли.

— За бессмертие пили, а сам умер, — облизав пальцы, сказал дворник.

Он поедал кильку, выковыривая ее из двух полукружий. Ядовитый соус капал ему на бороду.

Антиох подмигнул мне.

— Варахасий-то как освоился. Раньше руку все лобызал, а теперь хамит.

— Так ведь нет тебя, — сказал дворник. Сложил ковшом земляную ладонь и дунул. — Фу! — улетел…

— Варахасий, я тебя породил, я тебя и того…

— Кто умер? — не понял я.

Антиох засмеялся.

— За бессмертие надо платить.

— Что-то дорого.

— Цена всегда одна. И вряд ли будет иначе.

— Господа, — капризно сказал поручик Пирогов. — Право, господа, скучная материя… Давайте о возвышенном… Вот со мною вчера приключилась необыкновенная история. — Он оживился, кончики носа и ушей побагровели. — Иду я, представьте, по улице, ну — везде натюрморт, воробьи заливаются, а навстречу, тюп-тюп, этакое создание: волосы распущены, платье, между прочим, до сих пор, декольте дотуда же, чулочки прозрачные. — Он зажмурился и причмокнул. — Я, конечно, говорю по-гвардейски: Позвольте, мадам, так сказать, нах хаузе цурюк битте. А она отвечает: Папаша, сначала вымой голову, папаша… Ангельский голосок. Я тогда намекаю… — Поручик изобразил пальцами, как намекает. — И мы в Париже! — победно заключил он.

— В самом деле, — лениво сказал Буратино,

прикуривая от хабарика. Вытащил гитару, ногтем тронул занывшие струны. Объявил: Полька-мотылек! — Заиграл почему-то «Танец маленьких лебедей». Правда, лихо заиграл, профессионально.

— Ну, — предложил Антиох, — покажем напоследок, как падают звезды?

— Баба, оно и есть баба, — высказал Варахасий свою точку зрения на предыдущий вопрос.

Но поднялся.

Они стали показывать. Я не выдержал и тоже пошел — на гнутых ногах, против воли. Плясалось само собой. Буратино заиграл громче, добавляя: Оп! — Чайковского это не украшало. Повели хоровод. Было весело. Всем, кроме меня. Дворник откалывал такие колена, что пол содрогался. Достал из ватника очень грязный платок и тряс им. Сыпались бациллы. На часах было два ночи. Антиох интеллигентно подвывал. Буратино, забравшись на стол, как кузнечик, прыгал среди посуды. Я ждал, что прибегут снизу. С ружьями. Поручик в центре хоровода, бледный и торжественный, вытянувшись, салютуя невидимой саблей, парадным голосом вопил:

— Полк!.. Слушай мою команду!.. На его высокопревосходительство главнокомандующего великого князя Сергея Александровича — рысью!..

Начинал маршировать, раздувая щеки.

— Бум-бум-бум!.. Буру-бум-бум-бум!..

Изображал оркестр.

В общем, кордебалет получился, как за границей. Ведь можем, если захотим. Я попытался прекратить его, но свет был ужасно тусклый, словно люстру обернули шерстяной тканью. Плавали тени. Дрожало в глазах. Комната казалась чужой, будто переставили мебель. Что-то было не так. Я топтался один, как медведь зимой. Все куда-то подевались.

— Дорогой длинною-ю!.. — гремело где-то рядом.

Я напряженно соображал — где?

Появился взъерошенный Антиох и распахнул дверцу шкафа.

— Варахасий, ты что это? Много себе позволяешь, Варахасий…

Дворник стоял внутри, сапогами на моем выходном костюме, — качаясь и самозабвенно набирая воздуха в грудь. Неуверенно открыл один глаз.

— Что по ночам так мучила меня-а!..

— Выходи, Карузо!

Затрещала фанера стенок — вспучилась, со стоном оскалились гвозди. На костюме отпечатались две огромные подошвы.

— Деготь, — ободрил меня дворник. — Деготь, он безвредный…

Мы снова сидели за столом. Было по-прежнему весело. Варахасий, грузно расставив локти, жрал колбасу. Томатная лужа расплылась на весь угол. Две морщинистые кильки, погибшие в двадцатом году от эпизоотии, жалобно изогнулись в ней. Тикал неизвестно откуда взявшийся будильник. У поручика Пирогова жидкие, бесцветные волосы стояли дыбом, наподобие венчика. Он крепко остекленел — скрипел зубами и невнятно ругался. Буратино царапал носом книгу, на глянцевой обложке которой был изображен он сам с золотым ключом.

— Папа Карло, папа Карло — пропил мою новую курточку, злобный старик…

— Не горюй, чурбачок, — утешал его дворник, — сдадим посуду, купим еще лучше…

— Не дарил он мне новой курточки и букварь не дарил — чтоб я сдох, — горько клялся Буратино.

Круглые, коричневые слезы его капали в тарелку. Уже собралась приличная лужица. Я тупо обмакнул в нее палец, попробовал. Это был чистый портвейн — липкий и густой. Наверное, они вылакали его на кухне.

— А у меня была кобыла, — сказал поручик Пирогов в пространство.