Ворон

Щербинин Дмитрий Владимирович

Эллиор молвил:

— Теперь мы прорвемся — Сполох тяжело ранен.

Эльф и гном соскочили на землю. Еще один паук получил смертельную рану от эльфийской стрелы — иных шипели в сумраке, вновь и вновь налетая на Феагнора.

Конь вздохнул и лег на траву — в ясных его очах появилась темная дымка.

— Друг мой, друг мой… — с неожиданной, после этого гневного боя лаской, шептал Эллиор — он достал листья, стал прикладывать их к шраму. — Слишком много яда, слишком глубокая рана…

А в очах коня все больше густилась тьма. Заслышав шипенье, он еще пытался подняться, но был уже слишком слаб. Темнота ядом заполняла очи его — и без ужаса нельзя было смотреть туда — очи стали

пронзительно черными.

Из последних сил потянулся к своему хозяину благородный конь, дотронулся до щеки его губами, вздохнул, шепча что-то сокровенное…

Слезы, такие ясные, такие живые! — плавно, одна за другой катились по щекам Эллиора — и он, обнявши Сполоха за шею, шептал ему на ухо таким нежным, чувственным голосом, что Глони, не привыкший, к проявлению всяких жалостливых чувств, сам почувствовал, как по щекам его катятся слезы. И уж такова была сила эльфийского голоса, что отступил окружавший их мрак…

— Друг мой… — шептал, и пел, и молился одновременно Эллиор. — Ты был — одним из лучших моих друзей, и многие годы провели вместе. Ты еще здесь, в этом теле, ты еще слышишь меня; но тебя не остановить — твой дух покидает это тело, милый друг… А Куда устремляются души благородных и вольных коней?.. Услышь же песнь прощальную, милый, милый друг:

Мы вместе многими дорогами прошли, И много видели и радости, и боли, и печали. Но, милый друг, лежать теперь тебе в пыли, И слезы горькие мои, на этот прах упали. Но ты ведь жив в ином краю, В краю, где бесконечное раздолье, В просторном, луговом раю, О коей трепетно звенит святое взморье. Ты еще здесь, мой милый друг, И слышишь песнь, но уж во мраке очи, И встанет между нами океан разлук, И помнить буду я тебя во мраке ночи. Прощай, прощай, родимый друг, Нам не увидится уже с тобою, Прощай, не знающий уж мук, Лети на дальние поля, покрытые мечтою.

Эллиор замолчал, а Глони все стоял, и ждал, когда же будет продолжение, этого песни — по темным, изъеденным морщинами щекам его катились слезы.

Но в окружающем их, все темном мире, были создания, для которых это пение было ненавистно, на которое сползались они, гневно шипя, жаждя поглотить этот источник.

И вот злобное шипенье бросилось на них со всех сторон. Из прекрасный яви, в ужасное забытье провалился Глони, и замахнулся своим топором — нежность его, как зной грозами, разразилась яростью.

— Казад! — рычал он сквозь сжатые зубы; и, вдруг, показался великаном, сжимающим многотонный молот. — Пр-рочь!.. Вот вам! — и он прыгнул на наступающих пауков.

— Нет — назад Глони! — окрикнул его Эллиор, который уже запустил первую стрелу…

Разве может что-то, кроме смерти, остановить разъяренного гнома?! Он ревел:

— Прочь ненавистные твари! На! На! НА! И тебе!.. И тебе!..

Топор рубил безостановочно. На него неслись когти, летела ядовитая слюна, а он, окрыленный яростью, увертывался, и сам удары наносил. Вот выплеснулась на него черная кровь — зашипела жадно, не в силах прожечь мифриловую кольчугу. Глони почувствовал, что враг за его спиною — резкий разворот — удар по летящей

лапе — одновременно, падение на колени — когти вампира просвистели на его головой.

— Назад! К холму, в укрытие! — повелел Эллиор.

На гнома неслось сразу несколько пауков — он заорал, и бросился им навстречу. — Нет, друг мой! — полный боли, раздался окрик Эллиора — эльф уже видел, что нависло над Глони. Он метнул туда одну стрелу, другую; но вот вынужден был развернуться ибо и над ним навис паук.

— На!.. Получи!!! — ревел Глони и с каждым из этих выкриком отрубал нацеленные на него когти..

Вот брызнула на его лицо черная кровь — тут же один его глаз ослеп, но Глони даже не обратил на это внимание. Но вот ядовитый коготь сзади, пронзил ему шею — смерть наступила мгновенно.

Пауки завыли, бросились на павшего. Завязалась даже драка — некоторые из них, закрутились по земле многометровыми комьями; они рвали друг друга, — вздымался дым от льющегося на него яда. Один оказался проворней иных — он склонился над телом Глони. Тут сверкнула стрела Эллиора. Паук забился; заметался среди трупов. Еще несколько тварей бросились к телу, но были разодраны поспевшим Феагнором.

Шипенье отхлынуло к северу. Здесь же стонала, прожигаемая ядом земля, судорожно дергались оторванные лапы, суставы, клыки; вся вокруг было покрыто наростами и трудно было поверить, что все это, учинили лишь трое.

Один из этих троих лежал уже мертвым. Феагнор был тяжело изранен: самая большая из его ветвей была вырвана — потеря человеком руки могла сравнится с такой раной. Так же — множество шрамов покрывали его тело, и один из них был особенно глубоким — до самой сердцевины, оттуда медленно вытекала тягучая зеленоватая жидкость, и, там где она падала, паучий яд отступал, и нанесенные земле раны заживали.

Эллиор также получил несколько ран, но неглубоких, и яд в них не попал. Он подошел к энту, и услышал его глубокий, словно бы по большой пещере перекатывающийся голос:

— Теперь бы отдохнуть… постоять века три в теплой мягкой земельке, возле родника, да чтобы кору мою ласкали березы…

Эльф склонился над телом Глони, поцеловал его в лоб. Посидел минуту, в величайшем напряжении, потом зашептал, роняя жаркие слезы:

— Прощай и ты, мой старый друг, Прощай навек, — пою в печали, И не услышать больше стук, Большого сердца — его ветра забрали… В далеких залах, в тишине, В мерцании святого грота, Ты тихо вспомнишь обо мне, И ясной мудрости твоей не омрачит забота. А я вослед тебе пою: «Бессмертны наши души, Там, в дальнем, западном краю, У схода снов и суши».

Пройдет время, и раны, нанесенные эту месту заживут. Уже в следующую весну, поднимутся вокруг холма подснежники — там, где пал гном раскроются алые розы; а на вершине, где заснул благородный Сполох — бликом нездешних лугов засияют цветы эланора. Там, где падали слезы эльфа, взрастут нежные синеглазки; а там где слезы Феагнора — взрастут березы.

Пока же вокруг густела тьма, а издали доносилось паучье шипенье.

— Мы оставим тела здесь. Земля сама позаботится о них. — тихо молвил Эллиор, но потом прислушался, и вновь его голос стал суровым. — Пауки нагоняют хоббитов, а их может защитить один только Мьер. Скорее туда…