Воронье
Шрифт:
Баррис думал: неужели эта семья в самом деле может быть объектом замысла изъятия ста миллионов?
Конечно же в это невозможно поверить. Ничего подобного.
Макбрайд был в плохо сидящем на нем пиджаке; он казался смущенным и растерянным. И когда какой-то незнакомец поздравил его, а Макбрайд пожал ему руку, он казался ошеломленным всем тем, что происходило вокруг него. Последнее, что могло бы прийти в голову относительно него, был террористический заговор.
И Баррис забеспокоился: не ошибся ли он по всем статьям? Неужто он снова облажался? Он обливался
Но она бесконечно шла и шла.
Первой была проповедь преподобного Дэйва, полная слезливых историй и соленых песенок. Прихожане фыркали и смеялись, выкрикивали одобрительные возгласы, словно были на семинаре по торговле недвижимостью. Затем настала очередь псалмов. Затем Мария Кингсли получила благословение за заботу о немощных и больных. Она зачитала список бедных душ на больничных койках, и, как всегда, это были жуткие повествования, и Баррис задумался: в чем же Твоя цель?
Затем все опустились на колени и исполнили псалом.
Затем три парня из Валдосты — волосы их были аккуратно уложены на макушках, как стога сена, — исполнили «Боже Святый» и «Аллилуйя!» («Спали мои цепи»).
И снова все опустились на колени.
И все это время, как отметил Баррис, никто даже не вспомнил о недавнем потоке золота.
Никто даже не упомянул, что среди них находятся победители джекпота. И о том, что парковка забита репортерами и ТВ-фургонами. Или о том, что сегодняшнее скопление народа бывает только в Рождество — все ряды забиты, да и стоячих мест практически не осталось, а серферы и строители громогласно восхваляют Господа. Причина такого всеобщего возбуждения не упоминалась. Словно джекпот был таким святым именем, что о нем и заикаться нельзя.
Стоя петь.
Склониться для молитвы.
Снова выпрямиться. Снова склониться. Наконец служба подошла к концу.
Баррис поднялся и подошел к Митчу Ботрайту. Двигался он неторопливо — вокруг Митча собралась небольшая толпа, и Баррису пришлось проталкиваться сквозь нее. Тут только он увидел, что Нелл стоит рядом с сыном. В этот самый момент она глянула на Барриса, и тот окаменел. Выдавил слабую улыбку. Она сделала вид, что даже не заметила его, и отвела Тару и Шона Макбрайда в сторону, где эта троица устроила небольшое совещание. «О господи, — подумал Баррис, — не обо мне ли она говорит? Да нет, прекрати; не будь идиотом. Она меня даже не заметила. Она и понятия не имеет о боли, которую причиняет, о том, что я мечтаю упасть к ее ногам и умереть, как раздавленная оса».
Он набрал в грудь воздуха и двинулся дальше. Оказавшись рядом с Митчем, он заключил его в объятия.
Поскольку они не были уж очень близко знакомы, Митч смутился. Но Баррис, продолжая держать его в объятиях, тихо сказал:
— Надо увидеться. Без промедления. Это требование полиции.
И затем отстранился так, что они могли
Митч пробормотал:
— Что за требование?
— Можем встретиться у городского собрания? С глазу на глаз? Через два часа?
Митч явно был обеспокоен этим требованием. Но что оно несло в себе? Вдруг как снег на голову коп объявляет, что хочет обсудить с тобой кое-какие полицейские проблемы; разве это не тревожный сигнал? К тому же у него был какой-то бегающий взгляд, да и вообще он был очень обеспокоен.
Баррис настаивал:
— Это важно.
Митч наконец пожал плечами и согласился:
— Хорошо. У городского собрания. Еще раз — во сколько?
— В два тридцать.
— Хоть скажи мне, в чем дело.
— В два тридцать, Митч. Договорились?
ШОН выяснил, что даже пребывание в обществе Нелл делает его счастливым. Возможность просто слышать ее смех доставляла ему удовольствие. Кроме того, он обожал маленькие драмы, которые она сама придумывала, и ее откровенность. Особенно веселился он сейчас, когда она тихим голосом сказала ему и Таре:
— Ох, ребята, вам придется спасать меня.
— От чего? — спросила Тара.
— Да вот от него.
— От этого старого копа?
— Он меня достает.
Тара засмеялась.
— Клянусь, — сказала Нелл. — Он уже готов пригласить меня куда-нибудь. Я это знаю.
Теперь и Шон не мог скрыть свое веселье.
— Как он выглядит?
— Только не смотри! — потребовала она. — Он разговаривает с Митчем. Можем ли мы как-то отвалить отсюда? Он всегда так мечтательно смотрит на меня. Двинулись. Выберемся через дом священника. Там же, надеюсь, не будет телекамер? Признаться, я уже устала от них. Это твоя ошибка, Шон. Объявить о своих намерениях — это было чертовски глупо. Хочешь избавиться от своих денег — дай мне это сделать. Они у меня исчезнут. Ха-ха-ха! Давайте, двинулись, не бездельничайте; хищники у нас за спиной.
ТАРА ехала кружным маршрутом домой из церкви — по Алтама-авеню, а потом мимо школы и колледжа. Теперь их сопровождал полицейский эскорт — мигание цветных огней спереди и сзади. Но фотограф, летевший на мотоцикле, ухитрился проскользнуть мимо копов и выбраться на полосу рядом с ней; оказавшись рядом с ее окном, он стал беспрерывно щелкать.
Было такое впечатление, что весь мир глазеет на нее.
И в эту минуту отец, сидевший на заднем сиденье, сказал:
— Эй, Шон! Я тебе должен кое-что сказать.
Шон сидел рядом с Тарой на пассажирском сиденье.
— Что?
— Помнишь копа там в церкви? Он сказал, что хочет встретиться со мной.
Шон повернулся на сиденье. У него был холодный голос.
— И как вы договорились?
— У дома городского собрания. Через два часа.
— Зачем?
— Он не сказал. Он просто хочет увидеться со мной.
Шон уставился на него:
— Копхочет увидеться с тобой?
— Да.
— Что за дрисня, мать твою?