Восходящие потоки
Шрифт:
И еще я уловил тончайший запах дорогих духов: словно деньги, прежде чем попасть в чемодан, хранились в гардеробе молодой и очень красивой женщины.
Содержимое второго чемодана было точной копией первого.
Загнать машину во двор, прямо к подъезду, и перенести чемоданы в багажник, было делом минуты. Меня никто не видел. Кроме кошки, которая прошмыгнула у меня под ногами и скрылась за мусорными баками.
Перед тем как покинуть квартиру, эту пещеру Лехтвейса,
Том Большой Советской энциклопедии я взял с собой. Что-то подсказывало мне, что к этой книге нельзя было относиться просто как к книге, мне казалось, что ей еще предстоит сыграть в моей судьбе немаловажную роль.
На пересчет денег, который я произвел у себя дома, ушло несколько часов. Это были лучшие часы в моей жизни.
Всего в обоих чемоданах оказалось двадцать миллионов долларов.
Совершенно ошалевший от счастья, я сидел на полу перед горой банкнот.
Мне было так легко и покойно на душе, что я даже позволил себе роскошь слегка пособолезновать покойному.
Дело не в том, что меня терзали угрызения совести. Мне было не до этого. И мне не было жаль покойного. И тем более я не собирался возбуждать в себе искусственной скорби по поводу того, что все вышло так, как вышло.
Мои ощущения были похожи на те, какие, должно быть, испытывает победитель детской игры в "Царя горы". Этого перманентного избранника богов, ценой синяков и ссадин завоевавшего право в гордом одиночестве стоять на вершине, на краткий миг может посетить чувство снисходительного сострадания к поверженному сопернику.
Пособолезновав минуты две, я заодно простил покойному все нанесенные мне обиды. Поверьте, сделать это было не так уж и трудно: двадцать миллионов размягчат любое, даже самое черствое сердце.
Но в то же время я понимал, что, как ни припудривай этот страшное событие размышлениями о фатуме, бренности и прочей чепухе, грех убийства — даже непредумышленного — останется грехом убийства.
(Сознаюсь, это прегрешение в моей беспутной жизни не единственное. За много лет до этого я совершил еще одно преступление. Куда более страшное. На заре туманной юности я убил в себе идеалиста).
Но мои мысли о грехе были легкими, как пар над горшком.
Когда я окидывал взглядом невообразимую груду денег, — этот Монблан из стодолларовых бумажек, — мое сердце замирало от счастья.
Мне было совершенно наплевать, какими судьбами доллары попали в квартиру Гаденыша.
Возможно, думал я, мой бывший партнер опять стал шестеркой. Только теперь он передавал деньги не свертками, а чемоданами. Вряд ли это были деньги чисто криминальные.
Вспоминая нашумевший когда-то скандал с коробкой из-под ксерокса, я не мог избавиться от
Происхождение и принадлежность денег могли иметь смешанную природу, как, впрочем, и все, что с незапамятных времен происходит на бескрайних просторах моей любимой отчизны. Дальнейшие события могли показать, насколько я был близок к истине.
Кстати, мыслей о возврате денег некоему законному владельцу у меня не возникало. А о том, чтобы о находке заявить в милицию, не могло быть и речи.
Нежданно свалившееся на мою голову богатство я был склонен рассматривать как испытание, как вариацию на бессмертную тему об "Огне, воде и медных трубах". Не было никаких сомнений, что это ниспосылалось мне свыше. Моя жизнь могла превратиться либо в трагедию, либо в сплошное ликование. И то и другое меня устраивало.
Глава 2
Чтобы стать богатым, моему другу Карлу Вильгельмовичу Шмидту не понадобилось никого убивать. Карл разбогател иначе. Причем самым тривиальным образом: он получил наследство.
Все произошло, как в сказке с благополучным концом: скоропостижно скончалась его бездетная немецкая тетушка.
Тетушка владела… Впрочем, черт его знает, чем она там владела.
Может, полями маркиза Карабаса. А может, акциями концерна Сименс.
Но чем-то старушка владела, это точно. Потому что, когда стихийный атеист Карл узнал, сколько ему причитается по завещанию, он тут же, ни секунды не медля, безоговорочно и бесповоротно поверил в существование Бога.
И, пережив непродолжительный экстатический припадок, выразившийся в хождении на голове и криках "Исайя, ликуй!", он на всех парах помчался в ближайшую церковь покупать самую толстую и самую дорогую свечку, коя и была поставлена им за упокой души столь своевременно опочившей родственницы.
Вступив в права наследования, Карл повел себя чрезвычайно решительно.
Во-первых, он моментально развелся с женой, которую последние пять лет в глаза называл не иначе как рептилией.
Во-вторых, завязал с нудной и скудно оплачиваемой работой в музыкальном издательстве.
В-третьих, отдался любимому делу, о котором, когда был беден, не смел и мечтать: он стал композитором. Образно говоря, Карл засел за клавир. Припал к божественному чуду музыки, посвятив всего себя классическому симфонизму. То есть, занялся тем, чем заниматься ему строго противопоказано.
Не понимая, что смешон, Карл с величественным видом обожает подолгу распространяться о том, что завершает работу над крупномасштабным музыкальным произведением. Которое, уверяет он, в недалеком будущем потрясет мир истинных меломанов и затмит все, что было создано в области классической музыки со времен Гайдна, Моцарта и Бетховена.