Воспоминания

Извольский Александр Петрович

Император пожаловал ему, правда, титул графа, но прием, оказанный ему, был холоден, как никогда. Общественное мнение и оценка его прессой были явно враждебны; некоторые лица называли его "граф Сахалинский", Короче, триумф, которого он ожидал и на который он имел полное право, не был им получен – его встретили враждебностью и насмешками.

В первой главе этой книги я рассмотрел мельчайшие детали, касающиеся деятельности графа Витте в качестве главы первого конституционного кабинета.

Каковы были причины, которые ограничили размах его деятельности и лишили его возможности дать наиболее благоприятное направление событиям?

Вот вопрос, который будущие историки этого тревожного периода должны исследовать, и вот почему я колеблюсь высказать своё мнение. Но нужно ли говорить о том, что в столь критических обстоятельствах граф Витте обнаружил твердость и настойчивость характера, которые требовались

моментом?

Как могло случиться, что граф Витте остановил свой выбор на Дурново в качестве министра внутренних дел и предоставил ему возможность вести слепую политику репрессий, которая вызвала конфликт с правительством со стороны самых умеренных элементов страны и привела к победе крайних радикальных партий? И каким образом можно расценить тот избирательный закон, который давал доминирующее положение крестьянам в первой Думе и вызвал её преждевременный роспуск?

Трудно было бы приписать это ошибке, происходящей от отсутствия предвидения у такого человека, каким был граф Витте, и это нужно всецело отнести на счёт соображений, вызванных скорее его личными интересами, чем интересами той реформистской работы, которую он предпринял. Граф Витте как финансист склонялся к мысли, что только материальная обстановка является доминирующей в политике. В результате граф Витте часто совершал тяжёлые ошибки в своей оценке международного положения. Ярким примером этого является его абсолютная неспособность понять природу отношений между Францией и Германией и психологию французского народа. Всецело захваченный идеей создания континентальной коалиции, он был убеждён, что на пути к осуществлению такой коалиции между этими двумя нациями препятствий нет. Я уже отмечал ранее, что, когда граф Витте был министром финансов, он имел под своим руководством ряд чиновников, которые в действительности несли дипломатические обязанности, а официально назывались финансовыми агентами, прикомандированными к русским посольствам и миссиям обоих полушарий. Эти агенты, большинство из которых обладали исключительной энергией и способностями, выполняли свои обязанности совершенно независимо от их номинальных дипломатических руководителей, сносясь непосредственно с министром финансов, не представляя даже своих докладов номинальным начальникам и придерживаясь иных линий поведения, чем те, которые были приняты официальной русской дипломатией. На этих агентах граф Витте рассчитывал построить свой проект о создании союза между Россией, Францией и Германией, основанного на общности материальных интересов и направленного против преобладания Англии в финансовой и коммерческой области.

В последние годы, предшествующие мировой войне, когда я был послом в Париже, я имел случай обсуждать этот вопрос несколько раз с графом Витте, который имел обыкновение останавливаться в Париже по пути в Биарриц, где жила его семья. Во время этих разговоров он выражал убеждение, что Франция потеряла прежнюю свою расположенность к военным доблестям, что подавляющее большинство французов не заботятся больше о возвращении потерянных провинций, судьба которых интересует только шовинистов, не оказывая никакого влияния на широкие круги населения страны; что, наконец, французская нация, предрасположенная к восприятию идей интернационального социализма и пацифистской пропаганды, никогда не согласится вступить в вооруженный конфликт с Германией, особенно, если вопрос будет касаться восточных дел. Обладая чрезвычайным влиянием среди известных финансовых групп Европы, он полагал возможным с помощью их сблизить интересы Франции и Германии и подготовить почву для их политического союза.

Он не сомневался в том, что если бы он был послом в Париже, он добился бы нужного результата.

Будучи внимательным наблюдателем французской национальной жизни, я не могу присоединиться к его мнению. Больше, чем кто-либо, я знал основополагающие идеи германской иностранной политики, находившейся под влиянием группы пангерманистов и принятой кайзером, которая считала Германию гегемоном мира, рассчитывая на возможность союза между Германией, Россией и Францией. В соответствии с этим я противопоставлял свои замечания аргументам графа Витте в опровержение его иллюзии о возможном союзе, который для нас создавал риск ослабить позиции в отношениях с Францией и Англией и, таким образом, исключить возможность сопротивления против чудовищного роста военного могущества Германии. Я настаивал, что мы должны быть готовы к тому дню, когда император Вильгельм под влиянием военной партии обратится к политике агрессии. Короче, это являлось единственным средством предотвратить опасность, которая становилась все более очевидной день ото дня в политическом, военном и экономическом отношениях. Что касается Франции, я был убеждён в её лояльности. Могу прибавить, что я был призван защищать это положение не только против графа Витте, но и группы русских дипломатов, которые с надеждой взирали на сближение России с Германией и среди которых фигурировали такие имена, как барон Розен, русский посланник в Лиссабоне, Боткин, пользовавшийся большим расположением при дворе, и др. Мой последний разговор с графом Витте имел место за несколько месяцев до начала великой войны.

Когда граф Витте уступил своё место главы русского правительства Горемыкину,

было совершенно ясно, что он не расположен к новому кабинету. Николай II и его новые министры не могли быть безразличны графу Витте, и в должности члена Государственного совета, или верхней палаты, Витте, автор манифеста 30 октября, неизбежно становился лидером либеральной партии в этом учреждении, объединявшим вокруг себя врагов бюрократического кабинета Горемыкина. Это было бы вполне естественно, и все были весьма удивлены, когда он отказался от этой роли и присоединился к реакционной группе в Государственном совете, во главе которой стоял его прежний коллега и противник Дурново. Он принадлежал к ней, несмотря на все события, которые сопровождали открытие Думы, и в последние дни жизни его деятельность была настолько непонятна, что возникали сомнения в его умственных способностях. Следует отметить, что он счёл для себя возможным прибегать к помощи Распутина в надежде восстановить расположение царя и быть призванным к власти. Я с трудом поверил бы этому, но я вспоминаю замечание, сделанное им во время разговора со мной в Париже в эпоху Балканской войны, когда он заявил, что если Россия не вмешалась в войну, этим она обязана усилиям Сазонова, политикой которого он чрезвычайно возмущался, но который действовал под влиянием распоряжений императора, продиктованных Распутиным, в целях сохранения мира; и я вспоминаю, как я был удивлен в то время слышать столь странное утверждение с его стороны. Несмотря на то что мне самому было тяжело прийти к такому заключению, я, не колеблясь, приписываю его перемену мотивам личного честолюбия. Привыкший в течение 15 лет к власти, объем которой я выше описал, граф Витте оказался не способным примириться с потерей своего официального положения, и вся настойчивость его громадной воли была направлена к одной цели – восстановить свой прежний престиж. Зная склонность императора и тех, которые пользовались его расположением, он решил, что наиболее верным путем к достижению цели будет служение реакционной партии. Таким образом, перестав играть ту роль, в которой он оказал столь блестящую услугу своей стране, он превратился в последователя таких людей, как Дурново, Штюрмер и другие реакционные лидеры, потерял благодаря этому уважение со стороны либералов и не выиграл ни расположения императора, ни доверия со стороны реакционной партии. Это было печальное зрелище – видеть его одаренность и прозорливость государственного деятеля, подчиненными тщетной мечте о восстановлении его былого положения в официальном мире. Чтобы достигнуть этой цели, он не побоялся использовать своё положение министра финансов, и ни для кого не секрет, что, желая открыть двери известных салонов Петербурга, он воспользовался золотым ключом в форме займа, взвалив на государство значительное финансовое бремя.

Враги графа Витте обвиняют его в продажности и указывают факты, подтверждающие их обвинение, но я никогда не считал их заслуживающими доверия. Он всегда казался мне добивающимся скорее почётного поста, чем денег. Несомненно, что, потеряв власть, он мог бы достичь большого богатства, но, не желая лишиться возможности вернуться к власти, он отклонял предложения, которые делались ему солидными финансовыми учреждениями России, предоставлявшими ему блестящее положение с финансовой точки зрения, так как оно неизбежно вызвало бы его отставку как члена Государственного совета, в качестве которого он имел доступ ко двору и принадлежал к официальным кругам.

Факты, сообщенные мною ранее, подкрепляют моё утверждение, что характер графа Витте не всегда соответствовал его интеллектуальной одаренности. Но в то же самое время он обладал некоторыми чертами, которые были чрезвычайно симпатичны и притягательны. Он был верным и преданным другом и вызывал взамен горячую привязанность. Его преданность памяти императора Александра III распространялась и на государя, который отмечал его своей благосклонностью и пожаловал ему высокий титул. Но он умел и ненавидеть и являлся страшным врагом для своих противников.

Наиболее трогательной чертой его была привязанность к семье; было трогательно видеть этого гиганта, который привык добиваться исполнения самых капризных своих требований, превратившегося в раба перед маленьким внуком и оказывавшего ему нежную заботу. И когда он с такой настойчивостью стремился к сохранению власти, не думал ли он о том, чтобы создать наиболее блестящее положение для своей жены и дочери, которых он так страстно любил?

Мои личные отношения с графом Витте никогда не были близкими, как я уже говорил, и в течение долгого времени его позиция по отношению ко мне была враждебной – возможно, он опасался, что моё влияние в государственных делах будет направлено против него.

Д-р Диллон отмечает в своей книге, что граф Витте боролся против моего назначения на пост министра иностранных дел после смерти графа Муравьева. Считая мой характер чересчур независимым, он убеждал императора назначить графа Ламздорфа, который был известен ему как человек весьма податливый, что делало Витте полным хозяином в вопросах иностранной политики. Д-р Диллон прибавляет, что граф Витте сделал ошибку, так как именно благодаря моему независимому характеру я имел бы возможность помочь ему значительно больше, чем граф Ламздорф, сопротивляясь образованию за моей спиной тайного правительства, состоящего из авантюристов, и настаивая перед императором на отставке Безобразова и его друзей.