Вот идeт мессия!..
Шрифт:
Сегодня утром, как обычно и как назло, едва пошла работа, в течение последних недель застрявшая в начале одной сложной и тонкой сцены, где требовалось выстроить скользящий, странный и нереальный диалог двух, сомнительной порядочности, героев так, чтобы и тот и другой вызывали сочувствие и даже симпатию, так, чтобы в конце всей сцены – а желательно, всего романа – обескураженный читатель вдруг обнаруживал, что при похожем раскладе обстоятельств не только мог бы, но и вынужден был…
Словом, как раз тогда раздался очередной телефонный
Что делать – из-за старшего сына, Шмулика, она не могла отключать телефон. Она всегда жила на пороховой бочке. (Хотя после истории с курсами вождения Шмулику благодаря докторской справке поменяли профиль и послали его на мирную раздачу противогазов населению. Он служил в Иерусалиме и каждый вечер приходил домой.)
– Радость моя! – прозвучал в трубке знакомый голос, абсолютно не старческий. – Понимаю, что отвлекаю вас от работы, но не могла не позвонить и не доставить вам маленькое удовольствие!
– Ну-ну? – ласково проговорила писательница N., стараясь, чтобы ее скрежет зубовный не был слышен на том конце связи.
Вера Константиновна недавно съехалась с сыном и перебралась в Тель-Авив, где тосковала во влажной жаре и одиночестве.
– Говорила ли я вам, что у меня есть старший брат, известный советский ученый, специалист по каким-то особым клеткам мозга?..
– Да-да… – рассеянно и любезно поддакнула та, вымарывая незадавшийся кусок в рукописи.
– Всю жизнь он занимался мозгом Ленина и даже написал несколько книг на эту тему… Старичок он, конечно, бывалого возраста, но передвигается вполне еще самостоятельно… Так вот, Иерусалимский университет проводит какой-то научный симпозиум по клеткам мозга или по чему-то еще, врать не стану, ни хрена в этом не понимаю. И моего брата пригласили участвовать.
– Ну, прекрасно! – стараясь, чтобы в голосе не прозвучало раздражения, заметила писательница N.
– Прекрасно! – подхватила старуха со странным азартом. – Однако, угадайте – под что выбивают ему деньги на билет его здешние ученики и бывшие коллеги?! Под то, что он привезет мозг Ленина!
– Идите! – сказала писательница N. с недоверием.
– Да-да! – Голос старухи звенел от удовольствия. – Я очень надеюсь, что здешние мудаки заинтересуются. Это бы сняло с меня статью расхода – деньги брату на билет… Ну, признайтесь: неплох сюжет?
– Неплох… – задумчиво признала та. – Но… постойте, все это как-то странно… Ведь этот… мм… препарат – достояние, так сказать, России? Как же он сможет… провезти это через таможню?..
– Ай, я вас умоляю! – воскликнула Вера Константиновна. – Кому он там сейчас нужен! У них сейчас другие проблемы. К тому же мой брат возился с ним всю свою жизнь. По вложенному труду это, можно сказать, почти его собственность. И потом, как вы себе этот… – как вы говорите – «препарат» представляете? Это ерунда какая-то, какие-нибудь тончайшие срезы на стеклянных пластинках. Стеклянные пластинки в небольшом саквояжике. Ридикюльчике
– Понятно… – пробормотала писательница N., впервые действительно прислушиваясь к словам старухи.
– Так я чего звоню-то! – продолжала та. – Жить он, конечно, будет у меня, в Тель-Авиве. Но на эти три дня конференции я хотела попросить вас пригреть моего старикана. Он, конечно, как все ученые, старый дурак, но необременительный, и ест мало.
Писательница N. прислушалась к некоему неприятному копошению в мыслях, но не обнаружив ничего ясновыраженного, рассеянно сказала:
– Ну что ж… пожалуйста…
Однако спустя несколько часов безуспешных попыток выбросить из головы странные ассоциации, связанные с неким саквояжиком, а также с воспоминаниями о том, как в четвертом классе ее на Красной площади принимали у Мавзолея в пионеры… спустя несколько часов, когда она окончательно поняла, что утро выброшено кобыле под хвост и виновата в этом она сама, когда уже она клятвенно дала себе слово, несмотря ни на что, отключать отныне телефон… вот тогда ей пришлось признать, что она нервничает, представляя, как в ее квартиру входит некий милый старичок с неким милым ридикюлем…
Той же ночью ей приснился страшный сон. Она открыла на звонок дверь своей квартиры и на пороге увидела симпатичного румяного старикана, по виду – настоящего профессора, похожего на актера Евстигнеева. Он аккуратно держал перед собой дамский ридикюль, скорее, большую косметичку.
– Вот, – проговорил он приветливо, – нельзя ли, милочка, поместить это в холодильничек? Это продукт скоропортящийся.
– Но… там кастрюля с супом, – превозмогая себя, сказала писательница N.
– А вот в морозилочку…
– Там сосиски… – пролепетала чуть ли не в обмороке она, – и печенка…
– Ну вот и славно, – проворковал профессор. – Печенка, сосиски… и мозги!.. – Она проснулась в холодном поту, с колотящимся сердцем. И, едва дождавшись утра, позвонила Вере Константиновне и, извинившись, твердо сказала, что, к сожалению, не уверена, что профессору будет удобно спать в проходной комнате, на раскладной кровати ее младшего сына. А она ни в коем случае не хочет подвергать каким-либо неудобствам столь известного и уважаемого ученого. Точка.
…Впрочем, недели через три, когда симпозиум в Иерусалимском университете канул в прошлое, писательница N. решилась рассказать публике, собравшейся на террасе у Рабиновича, эту более чем пикантную историю.
Разумеется, она ее обработала. Добавила сумасшедших реплик как с той, так и с другой стороны, сон превратила в крошечную новеллу, страшную и изящную… Профессора снабдила внешностью вождя мирового пролетариата, живописала ридикюль с бронзовой застежкой, случайно выпавшую из него известную всему миру фотографию, на которой запечатлен милый кудрявый отрок… Профессор якобы дарил ей на память это фото, приговаривая: «Еще увидимся, батенька…»