Вовка-центровой
Шрифт:
— Вот видишь понемногу начал вспоминать! Давай пошли домой, а то мамка заругает, мы и так задержались. А я тебя по дороге проверю, может, что еще вспомнишь.
— Ну, пока ничего путного в голову не идет, — буркнул Вовка, то есть Федор Иванович, до которого в полной мере начало доходить, что он не в современном ему мире.
— Мишка, а день-то хоть какой сегодня? — спросил он, когда они уже шли вдвоем в сторону домишек.
— Ты и этого не помнишь? — вздохнул брат. — Сегодня второе июля 1947 года, запомнил?
Федор Иванович остановился, к его удивлению, он непроизвольно
— Ты чо, Вовка, ноешь? — с удивлением в голосе спросил Мишка. — Ну, тебя, однако, и треснуло, ныть стал. Ты ведь, даже когда батя лупцевал, никогда не плакал.
Челенков шмыгнул носом и вытер его рукавом. Жесткая заплата больно ширканула по коже. Но слезы капать перестали.
«И ведь наверняка это переселение навсегда», — думал он. Но по мере того как они приближались к своему дому, в который ноги вели его сами, в душе тоска и уныние проходили, при мысли, что судьба дает ему шанс прожить еще одну жизнь.
Когда они вошли в грязный коридор, пропахший нафталином и дустом, Вовкины руки автоматически сняли сандалии и надели почти такие же домашние тапки.
Мишка первый прошел дальше, и когда Вовка последовал за ним, то обнаружил, что находится в маленькой кухне, в которой стоит спиной к ним худенькая женщина, что-то размешивающая в кастрюльке, стоявшей на гудящей керосинке.
На шум она повернулась к ним, и Вовка увидел лицо еще молодой женщины, чуть старше тридцати лет, когда-то очень красивой, но видимо, бремя забот и тяжелый труд раньше времени состарили ее.
Мама вначале поглядела на них с улыбкой, но затем ее лицо стало задумчивым, потемнело, а потом она произнесла:
— Ну, быстро колитесь, что стряслось, и не врите мне, я вас вмиг на чистую воду выведу!
Федор Иванович стоял молча, искоса поглядывая на Мишку, наконец тот решился и, как ухнув в воду, сказал:
— Мама, ты только не волнуйся, в грозу Вовку молния стукнула.
Женщина побледнела, оперлась о стол испачканными в муке руками.
— Вовик, это правда? — рыдающим голосом обратилась она к старшему сыну.
— Да, — коротко ответил Челенков.
— Давай скорей раздевайся, я посмотрю, что там у тебя, может, надо врача вызвать, — засуетилась она.
— Да ладно, мама, не надо, у меня все хорошо, вот только я плоховато все помню, — начал отнекиваться тот.
Мать подошла к нему и, не слушая возражений, содрала гимнастерку. За спиной Федор Иванович услышал ее вскрик и восхищенное: «О-го-го!» своего брата.
— Что там у меня? — ринулся он в угол, где висел умывальник и над ним на полочке стояло небольшое зеркало. Но как ни старался, увидеть свою спину не мог.
— Вовка, — успокаивающе сказал младший брат, — потом посмотришь, там у тебя такое дерево во всю спину выросло, как на картинках рисуют.
— Вова, немедленно раздеваться и в кровать, — скомандовала мама. — Мишка, сбегай до телефона на проходной, вызовешь неотложную помощь, скажешь, мальчика ударило молнией. Всё понял?
Мишка скорчил гримасу, потому что до заводской проходной путь был неблизкий, но тем не менее послушно без звука выбежал из дома.
Вовка, как теперь следует называть заслуженного тренера России, чемпиона
Посреди комнаты стоял большой стол, также сбитый из досок, без скатерти, а над ним горела тускло-желтым светом лампочка под большим оранжевым абажуром.
Над кроватью у Вовки висел коврик с оленями в альпийских горах. Глядя на него, он вспомнил точно такой же из своего детства и юности, висевший у его бабушки, только этот казался новым, и краски на коврике были яркими.
На деревянной полочке, рядом с несколькими фотографиями, стояли в ряд учебники и лежала стопка тетрадок. Под ней на гвозде висели два потертых офицерских планшета, из одного торчал учебник.
«Понятно, — подумал Вовка, — нет у нас портфелей. Ходим с планшетами», — и про себя начал истерически смеяться.
Больше в этой комнате кроме нескольких табуреток ничего не было. Мать продолжала возиться на кухне, стараясь успеть приготовить ужин к приходу отца. Она периодически забегала в комнату, трогала Вовкин лоб и спрашивала, что у него болит.
Через полчаса прибежал Мишка и с порога крикнул, что вахтер на проходной помог ему дозвониться и вызвал неотложку, те обещали приехать, как только освободятся.
— Ну, чо, Вовка, ты как? — спросил он, ворвавшись в комнату.
— Ну так, вроде ничего, вот только как забыл всё, так ничего вспомнить не могу. Послушай, Миха, — спросил он шепотом, — как родителей зовут наших?
Мишка широко открыл глаза.
— Ну, бля, тебя и тряхануло, даже это забыл! Маму зовут Людмила Николаевна, а отца Павел Александрович, запомнишь? — также шепотом сказал он.
Эти имена отозвались у Вовки в голове чем-то знакомым, и на секунду ему показалось, что он сейчас вспомнит всё из короткой четырнадцатилетней жизни паренька, в которого попал нежданно-негаданно. Но, увы, это только показалось, память так и не пришла.
У него опять закапали слезы.
«Да что за чертовщина, — подумал он, — почему плачу всю дорогу? Не плакал черт знает сколько времени, и вот на тебе, может, это подростковый организм так на мое сознание действует?» — промелькнула мысль.
В это время раздался стук в дверь. Было слышно, как мама в коридоре здоровается с врачом и просит его пройти. Вскоре к Вовкиной кровати присел доктор — пожилой сухонький старичок с острой бородкой и в пенсне.
— Ну, здравствуй, молодой человек, давненько я тебя не видел, пожалуй, года три прошло, рассказывай, что сегодня приключилось?