Возгорится пламя
Шрифт:
3 мая. Опять приходил Николай Евграфович. Какой-то тихий, снова поблекший. Суховато спросил — нет ли ненужных мне популярных книг. Он пошлет их духоборам. Но у меня только медицинские.
4 мая. Привезли последнюю почту по зимней дороге. Для меня неожиданно оказалось письмо из Архангельска. Его написала политическая ссыльная Мария Германовна Гопфенгауз, невеста Федосеева. Мой адрес ей прислал «Старик». До ссылки она была связной между ним и Федосеевым. В последнее время она не получает от Николая Евграфовича ответов
Как врач, ответил ей, что Федосеев болен и что за ним необходим присмотр. Пусть она, невеста, приложит это письмо к прошению, и тогда, надо полагать, ей разрешат отбыть последние годы ссылки здесь.
5 мая. От злой тоски-недоли меня спасает врачебная практика. Появляются даже деревенские пациенты, чаще всего с трахомой. Страшный бич всей округи! Но я не офтальмолог. Не понимают. Плачутся: от заговора знахарок и от крещенской воды — никакого толка. Кланяются до земли: примочки бы пользительной, хоть малую толику. А ежели нет ее у дохтура, то не растолмачит ли он про путь-дорогу к святому ключу.
Не раз я задумывался — с чего началась моя популярность? Оказывается, с облаток, которых здесь никто не видал. Дал хину в облатке одному малярику, и пошла добрая слава. Считают облатку за панацею. Даже чахоточные просят «малюсеньких заглотышей». Отказываю — обижаются. Советую пить медвежье сало, староверы плюются: «ведьмедь поганый».
6 мая. Природа сжалилась над злосчастным краем: резко потеплело. Заиграли ручьи, снова двинулся лед.
Ссыльные греются, сидя на завалинках. Теперь единственное огорчение — не будет почты, пока не откроется через лесные дебри и буераки, как называют здесь ложбины, косогоры да холмы, колесный путь.
И мне придется долго ждать ответа генерал-губернатора на мое прошение о переводе в более южный город. Исправник, у которого я лечил жену, успокаивает: за примерное поведение «его высокопревосходительство разрешит».
Я достал карту Нового света и каждый день смотрю на нее. Если поеду из Владивостока, прямой путь через Тихий океан в Сан-Франциско. Около девяти тысяч верст! Несомненно, покачает на волнах, но это не беда — вынесу. Зато прибуду в красивейший из городов мира. Пожалуй, там и займусь практикой. Доктора нигде не остаются без заработка.
7 мая. Видел на улице Федосеева. Его и солнышко не отогрело. На лице опять нервный тик. Подозреваю, что последняя почта могла доставить еще одно письмо с клеветническим измышлением. Опасаюсь за него. И, оказывается, не я один: более близкие к нему люди пытались выкрасть у него револьвер. К сожалению, попытки не увенчались успехом.
И вряд ли такими паллиативными мерами можно уберечь беднягу. Вот если бы приехала невеста…
8 мая. Мы провели объединенное собрание политических ссыльных, на котором об Юхоцком записали, что он «сознательно вредит революционному делу». А с пасквилянта, как с гуся вода!
Николай Евграфович размножает это решение, пользуясь своей техникой [2] , собирается разослать по всем колониям ссыльных.
9
2
Я.М.Ляховский имел в виду мимеограф, привезенный Н.Федосеевым из Москвы тайно от тюремщиков, жандармов и конвойного начальства.
Федосеев по-прежнему отказывается от дружеской помощи. В нем угрожающе возрастает болезненная мнительность — результат злых наветов. К тому же — сильно выраженная дистрофия и крайнее нервное истощение.
12 мая. Знаю, кое-кто подумывает о побеге. Для меня это не подходит. В таком случае пришлось бы перейти на нелегальное положение, а я ведь прежде всего врач, и мне нужна практика.
15 мая. Популярность Николая Евграфовича растет. Под его влиянием некоторые народники стали изучать марксистскую литературу. Если бы он был здоров!
17 мая. А паузка со ссыльными с верховий Лены почему-то нет. Что могло случиться? Местные жители недоумевают, — первые паузки всегда приплывали вслед за ледоходом.
18 мая. Пришла почта по летней дороге!
Николаю Евграфовичу оказалось письмо со штампом Минусинска. Я отнес. Знал, что обрадуется. Так оно и случилось. Писал «Старик». И к письму приложил вырезку из газеты «Енисей» — описание сибирской свадьбы, со всеми песнями и припевками. У Николая Евграфовича засияли глаза, посвежели впалые щеки, — он сам на Архангельском севере записывал народные песни.
Но не ради же свадебных песен прислал «Старик» газетную вырезку? Присмотрелись — тайное послание. В начале — наш девиз: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Мы переглянулись. Что-то очень важное? Даже руки у обоих задрожали: буквально сгораем от нетерпения. Стали расшифровывать заголовок: «Манифест Российской социал-демократической рабочей партии». И радость электрическим током пронизала нас. Обнимаемся, целуем друг друга. Был партийный съезд! Революция недалека!
И вдруг у Николая обмякли руки:
— Вы доживете…
Я шлепнул его по плечу.
— Все доживем!
23 мая. Паузок приплыл!
Население города вышло на берег. Всем не терпелось узнать, что же случилось.
На паузке — одни уголовники да еще духоборы. Политические отправлены назад в Александровский централ. За что? «Взбунтовались» на Якутском тракте. Конвойному начальнику вздумалось за какую-то маленькую провинку на выходе с очередного этапа поставить их позади уголовников. Они заявили протест, ослушались команды. Боялись, что вечером на этапе уголовники, придя первыми, раскупят у крестьянок все продукты. Продолжался ропот. Офицер скомандовал: «По смутьянам огонь!» Грохнул залп. К счастью, некоторые успели лечь на землю. Убитых только трое.