Возгорится пламя
Шрифт:
— Это — синематограф. При мне в Париже были пробные показы.
Вошла русоволосая девушка в длинном платье, в серо-голубой — под цвет глаз — шляпе, похожей на блюдо с яблоками и гроздью винограда.
— О-о, Глафира Ивановна! — Владимир Ильич пошел навстречу. — Давненько не виделись. Я все собирался к вам в Шошино, да так и не собрался. Как ваша сестра? Как вы сами? Оседло здесь или на перепутье? Вы же порывались сбежать в Швейцарию?
— Теперь другая мечта. Мне ведь осталось всего лишь полгода, и губернатор разрешил отбыть здесь. Кончится срок — уеду в Киев.
— Почему же в Киев?
— «Чуден Днепр при тихой погоде…»
— Оч-чень, оч-чень хорошо! Только уговор: не теряйте связи с нами. Вы, возможно, еще не представляете себе, как будете нужны. Пусть пока в Киеве… Я говорю так потому, что там, пожалуй, достаточно наших сил.
Они присели возле обеденного стола. Владимир Ильич долго расспрашивал Глашу о ее взглядах и намерениях, порадовался за нее: «Серьезная, стойкая. И это счастье, что среди молодых есть такие!» Вслух сказал:
— Ну, что же? Киев так Киев. Явка будет?
— У меня там брат в гимназии. У них кружок.
— Осмотритесь по приезде — напишите нам. В какой-нибудь книжке. Точками в буквах. Умеете? Да вы, оказывается, опытная подпольщица! Ки-ев, — на секунду задумался Владимир Ильич. — А лучше бы, скажем, в Тверь или Орехово. К ткачихам. Помните, громкая Морозовская стачка? Там пороха в сердцах много. Подумайте. Явку дадим. Возможно, что и в Женеве понадобитесь. С шифрованием знакомы? Надя… Моя жена Надежда Константиновна, будет время, пришлет вам ключ для шифра. А кличка у вас есть? «Зайчик»? Легко запоминается.
Узнав, что через неделю Владимир Ильич поедет обратно в Шушенское, Глаша попросила отвезти, если это не окажется трудным, книжки одному рабочему.
— Рабочему — с удовольствием. Только откуда же рабочий в нашем мужицком краю.
— Это в Ивановке. На сахарном заводе. Совсем недалеко от Шушенского. Кстати, туда нанялся Курнатовский, вам, вероятно, интересно будет познакомиться с ним.
— Еще бы! Давно ищу встречи. Приносите вашу посылочку.
— А вам здесь удобно при таком ремонте? Петя Красиков просил передать… Не удивляйтесь, для меня он — Петя, — я знакома с ним чуть не с малых лет. У него вам будет лучше… Вы знаете, где он живет теперь? Дедушка-протоиерей умер, и Пете пришлось из соборного дома переехать. И серого в яблоках рысака уже нет. Придется на извозчике перевезти чемодан. Я укажу дом.
— Чемодан я отсюда, пожалуй, не возьму, — сказал Владимир Ильич после секундного раздумья. — И по утрам буду приходить сюда отмечаться в книге надзирателя. Так лучше для Петра Ананьевича. Да и для меня тоже.
7
Трехлетний Готя, белокурый мальчуган в коротких штанишках, сидел у гостя на коленях и развертывал конфетку. Семилетний Петюшка, тоже с конфеткой в руках, стоял рядом и удивленно смотрел на человека, что так сразу приветил их.
— А вы — дядя Ильич? — спросил старший. — Папа ждал вас.
Гость покачал Готю на коленке, потрогал бок:
— Щекотки не боишься? Молодчина! И ты не боишься?
— Дети! — строго окликнула ребят Виктория Антоновна, белокурая, синеглазая полька с золотым католическим крестиком на груди. — Вы уже…
— Мы уже познакомились, — поспешил Владимир Ильич успокоить мать, вошедшую в комнату.
— Извините, они у нас чрезмерно общительные.
— Нет, все нормально. Ребята у вас, Виктория Антоновна, хорошие, незастенчивые.
— Павда, — кивнул головой мальчуган, дожевывая конфетку.
— Только с буквой «р» у тебя, друг, что-то не в порядке. Надо подружиться с ней. Пусть это и нелегко. Я по себе сужу.
— А старший у нас совсем не страдал детской картавостью. Он у меня — заграничный. Петенька! — Мать коснулась рукой спины сына. — Иди-ка погуляй.
Когда мальчик вышел, Виктория Антоновна не без гордости продолжала:
— В Женеве родился.
— Я тоже 'одился? — спросил Готя. — А гово'ила аист п'инес.
— Ты невоспитанный. Иди догоняй Петюшку.
— Здесь и аистов дети не видали, — сказала Виктория Антоновна, села возле столика с вязаньем. — Мне помешали досказать. Сама Розалия Марковна принимала моего старшего, жена Плеханова.
— Мне доводилось бывать у них и пить знаменитый кофе Розалии Марковны.
— В Швейцарии я училась вместе с сестрой Петра Ананьевича. Он приехал туда под предлогом навестить больную сестру. Тогда я и ввела его в семью Плехановых. С Георгием Валентиновичем они подолгу беседовали, однажды сфотографировались на берегу Женевского озера. Оба не подозревали, что эту карточку перехватят заграничные царские шпики. Она-то и погубила мужа. До последнего момента Петя отрицал встречу с Плехановым, и тут жандармы выложили на стол фотографию. Запираться дальше было невозможно. Просидел полгода в каземате Петропавловской крепости. Вы, конечно, знаете. А теперь вот эта разнесчастная ссылка. Срок подходил к концу. Я уложила чемоданы, думала — уедем в Крым или на Кавказ, словом, в теплую сторону. И вдруг ему накинули год. Вызвали в полицию и объявили постановление особого совещания министров. И добавили в назидание: «Зарубите себе на носу: не спокойный вы человек. Переписку большую ведете со ссыльными».
— Так и сказали? За большую переписку?
— Да. И я боюсь, что через год еще прибавят. Я не вынесу. Вы бы поговорили с Петей.
— Не волнуйтесь, Виктория Антоновна. По-моему, нет надобности напоминать ему о конспирации.
— Ах, я совсем не об этом.
— А о том, о чем вы подумали, я разговаривать не могу. И не буду. Это могло бы обидеть Петра Ананьевича. Он воспринял бы как недоверие.
— У нас же — дети. Поймите — дети.
— Ради них, ради всех детей и их будущего Петр Ананьевич жертвует своим спокойствием и еще многим в жизни.
— Вы всё свое. А с меня уже довольно тревожных ночей. Ветер стукнет ставней — просыпаюсь с дрожью: «К нам с обыском?» Я не зеленая девочка, понимаю — жизнь коротка, и мне хочется спокойных дней, обычных человеческих радостей, которые вы, вероятно, назовете мещанскими, обывательскими. Пусть так. Не стыжусь этих слов. Был бы покой на душе. Я уже тысячу раз пожалела, что познакомила Петю с Плехановым. Тогда думала, останемся навсегда в Швейцарии, найдем какое-нибудь дело. Но Петя рвался в Петербург. Он тогда был совсем тоненьким, обложил себя литературой, как панцирем, и было незаметно. Проехал с грузом через границу. А ночью, когда он уже успел сплавить нелегальщину, его схватили… Теперь вот агент по отправке енисейских грузов! Жалованье грошовое. После смерти дедушки помощи ждать не от кого. Еле сводим концы с концами. А ведь Петя — способный юрист. Я его представляю себе блестящим адвокатом: речи в суде, отчеты в газетах, солидный гонорар!