Возгорится пламя
Шрифт:
— Я бы с радостью… А полиция?
— Напишем прошение. Мотив? Что-нибудь придумаем поубедительнее, глядишь, и разрешат. Да, помнишь, Глеб давал совет? Там есть Егорьевская гора. Рядом с селом. Довольно сложная в геологическом отношении. Я так и напишу: для исследования горы.
— Но то была шутка, Володя. Ты только раздразнишь гусей.
— А вдруг удастся? Исправник помнит: Кржижановский возвел дамбу на берегу Минусинки, Старков добывает соль на озере, налаживает там какие-то машины. Для музея ссыльные собрали богатейшие коллекции. Ну и меня, будем надеяться, исправник сочтет за инженера. А я
— Ты, Володя, выдумщик!
— А без выдумки при полицейском надзоре не проживешь.
Дома он тотчас же начал писать прошение. Надежда посматривала через его плечо и, читая строчку за строчкой, негромко смеялась.
— Ничего, ничего, — говорил Владимир с возраставшим задором. — Край здесь, Надюша, золотоносный, богатый всяческими залежами, и люди верят в фарт поисковиков. И нам исправник поверит. Вот увидишь.
Запечатав прошение в конверт, он повернулся к жене:
— Есть более существенное затруднение. Разговор там предстоит серьезный, острый, а я в философии не силен. Да, да, не убеждай меня в обратном. Я очень хорошо осознаю свою философскую необразованность. Ну, ладно. Гегель у нас есть, Кант есть. И еще кое-что найдется. Поштудирую. Из неокантианцев мы с тобой выписали путаника Ланге. Авось придет на этих днях. Надо бы еще некоторых…
— Может, у кого-нибудь есть?
И Владимир снова вернулся к конторке.
— Раздобудем!
2
Исправник, действительно, ценил горные поиски.
Чем черт не шутит, вдруг этим поднадзорным пофартит? В счастливый час найдут богатое золото! И возьмут в компаньоны своих дружков-»политиков»! Тогда можно не тревожиться, — никто из них не будет замышлять побег. Золото переворачивает людям душу, привязывает к месту.
И разрешение на поездку он отправил в Шушенское с нарочным. Пусть исследуют Егорьевскую гору в интересном для них «геологическом отношении». Пусть ищут.
Ульяновы стали собираться в путь. Надежда помогала Паше стряпать ватрушки. Владимир положил для друзей в дорожную корзину целую связку книг. Тут была и беллетристика, привезенная осенью из Красноярска, и публицистические новинки, на которые он уже успел написать рецензии, и последние номера журналов, прочтенные ими обоими от корки до корки, и немецкие газеты, недавно присланные Маняшей.
Наняли ямщика. Но накануне отъезда все изменилось.
Перед закатом солнца у ворот остановилась телега.
Дженни лаяла, вскинув лапы на подоконник. Отстраняя собаку, Надежда выглянула в открытое окно.
С телеги, непривычно поберегаясь, спрыгнула женщина в длинной юбке и просторной белой кофточке с яркой вышивкой на груди и рукавах. В ее облике было что-то знакомое. Полные щеки, тонкие дуги бровей. Черные волосы из-под старенькой курсистской шляпки ниспадают на виски, закрывают уши.
Кто же она? Вспомнить бы поскорее…
Вслед за женщиной белокурый мужчина с аккуратно подстриженным клинышком бороды, опираясь одной рукой на ее плечо, другой придерживаясь за край телеги, спустил на землю тонкие, как деревянные ходули, непослушные ноги. На нем поверх вышитой украинской рубашки потертая тужурка инженера-технолога. На околыше
И только после того, как сквозь негустые усы приезжего прорвалась жаркая улыбка, а на щеках женщины от не менее жаркой улыбки обозначились ямочки, Надежда помахала рукой.
— Как хорошо, что вы приехали! — Она покраснела оттого, что не узнала гостей с первого взгляда, и крикнула в дальнюю комнату: — Володя-а! Беги встречать! Скорей, скорей!
И Ульяновы вперегонки побежали к воротам.
— Анатолий! — Владимир обнял друга. — Здравствуй, дорогой! Такая неожиданная радость!
Надежда поцеловала Доминику. Та, всхлипнув, тихо уткнулась лицом в ее плечо.
— Ника, что ты? — забеспокоился Ванеев. — Ты даже забыла поздороваться.
— Я ничего. Это з радости. — Доминика, сдерживая слезы, подняла голову и протянула руку Владимиру Ильичу. — Добрый вечир! Вы, як на тий питерськой карточке… Та ще краще!
— Это правда, Володя. Поправился ты в «сибирской Италии». И нам вот разрешили, наконец. В Ермаки едем.
— Говорят, хорошее село. Есть врач… Да вы входите.
Доминика хотела подхватить мужа под руку, но он протестующе встряхнулся:
— Нет, я самостоятельно… Я могу…
Идя рядом с гостьей, Надежда отметила: вместо былого румянца на щеках — пятна, похожие на лопушистые веснушки. И эта не случайная полнота, едва скрываемая оборкой просторной кофточки… Не мудрено, что не узнала.
Вспомнила: в Питере, едва вырвавшись из одиночки и спеша в пересыльную тюрьму на свидание с Ванеевым, Доминика, захлебываясь от волнения, говорила: «Все время вижу его очи. Сини, як степови колокольчины. Счастья жду». Сейчас идет к ней близкое счастье матери. Но… дождется ли Анатолий счастья отца?
Недавно проездом останавливались в Шушенском Лепешинские с трехмесячной дочкой, гостили два дня, и квартира была полна веселого шума, ласковых колыбельных песенок. Нежные родители тормошили девчурку, радовались ее улыбке, поочередно пританцовывали с нею на руках. Полное счастье! Такое даже ссылка не может омрачить.
А у Ванеевых… Больше горя, чем радости.
И у Надежды подступил к горлу горячий ком. Гостью нужно успокоить. А вместо этого она сама, глядя на исхудавшего Анатолия и на незнакомо тихую, придавленную горем беременную Доминику, может расплакаться. Трудно им. Север окончательно подорвал силы больного.
У крыльца гостей встретила Елизавета Васильевна, пригласила в дом. Женщины вошли. Ванеев, кашляя, приостановился у первой ступеньки, перевел дыхание.
— Может, посидим на воздухе? — Владимир указал глазами на беседку в углу двора, где по тальниковым дугам уже вился хмель. — Вечер теплый, тихий.
— Ты прав, — согласился Ванеев. — Свежий воздух — это прекрасно. Я стараюсь пользоваться им, елико возможно. Доктора говорят: единственное спасение.
— А мы, — вернулась к ним Елизавета Васильевна, — если не возражаете, ужин устроим тут. Лампу засветим.