Возгорится пламя
Шрифт:
Надежда засмотрелась на мужа. Глаза его полны то увлеченного задора, то ярости. Полы расстегнутого пиджака колышутся, будто на ветру. И слова подкрепляются энергичными жестами.
«В Питере Володя так не умел!» — отметила она.
И ей казалось, ни у кого теперь даже не появится мысли о том, чтобы еще возражать против проекта резолюции.
7
И вот они собрались на последнее заседание. Семнадцать социал-демократов!
Чтобы разместиться всем, кровать Анатолия Александровича вынесли
Пока Ванеев про себя читал проект, Ульянов стоял за маленьким кухонным столиком, выдвинутым на середину, и смотрел на поредевшие волосы друга, на бледную иссохшую кожу лба, собиравшуюся при глубоком раздумье в частые складки.
Анатолий опустил дрогнувшую от усталости руку, державшую листки.
— По-моему, все правильно. Но, Владимир, можно бы и построже, порешительнее. Тон мне кажется мягким, недостаточно категорическим. Это мое впечатление. А подписать я могу. Хоть сию минуту. Вы же обсуждали. Несомненно, договорились… — Выждав при полной тишине несколько секунд, он настороженно спросил: — Я не ошибаюсь? Единогласно?
— К голосованию не прибегали, — ответил Владимир Ильич. — Не хотели без тебя.
— А разве… — У Ванеева подступил к горлу кашель. — Первый раз со мной сегодня… Ничего, пройдет… Разве кто-нибудь возражает?
Ленгник опустил упрямый взгляд в пол. Ульянов сказал, что замечания, если они у кого-либо возникнут, еще не поздно обсудить.
— Обсуждали достаточно, — нетерпеливо подал голос Кржижановский. — Все ясно.
Его поддержали Панин, Шаповалов, Лепешинский, и Владимир Ильич попросил у Доминики перо и чернила. Но тут поднялся Ленгник, заговорил с самоуверенной твердостью:
— Строки об идейном родстве авторов «Кредо» и Эдуарда Бернштейна предлагаю исключить. Бернштейн крупнейший…
— Крупнейший ревизионист! — Ванеев рывком оттолкнулся от подушки, закашлялся. — Мы не можем…
Доминика протиснулась к нему, взяла его за плечи.
— Толю! Лежи тыхесенько.
— Но, друзья мои! — Ванеев, приложив руку к исхудавшей груди с ее резко обрисовавшимися ключицами, обвел всех лихорадочными глазами. — Если мы не на словах марксисты… Не можем половинчатые решения…
Владимир Ильич сделал в его сторону успокаивающий жест.
— Ты прав, Анатолий. В последнее время в русской социал-демократии, к сожалению, к нашему глубокому сожалению, — подчеркнул он, — появилось попятное движение. А кто идет пятками вперед — не видит перспективы, может свалиться в пропасть политического небытия. Такая участь поджидает ревизионистов типа Бернштейна.
Ленгник, улучив паузу, заговорил о том, что он приберегал для решительной минуты: никто из них даже и не видел книги Эдуарда Бернштейна. Осуждать его отсюда, из сибирской глуши, было бы преждевременно и рискованно. Если они примут резолюцию в таком виде и разошлют по колониям ссыльных, то вызовут только смятение умов.
Ванеев снова сделал попытку подняться на кровати, но Доминика, сидя рядом, удержала его.
Взглянув на иссиня-бледные щеки больного, Ульянов на последние возражения Ленгника
— Ради единодушия, Фридрих Вильгельмович, я готов опустить слова об «идейном родстве» и «прямой связи». — Перо оставило за собою жирную черту. — Вот так. Ограничимся лишь общим упоминанием: «Пресловутая Бернштейниада — в том смысле, — я дописываю, — в каком ее обыкновенно понимает широкая публика вообще и авторы «credo» в частности, — означает…» Слово «ревизию» заменяем на «попытку». Вместо «извратить» ставим «сузить теорию марксизма». Теперь вы, надеюсь, не будете возражать?
— Да. Перед лицом большинства.
— Можно сделать пометку «принято единогласно»?
— Делайте. Единство мне тоже дорого.
— Оч-чень хорошо! Пора подписывать.
Доминика помогла Анатолию приподняться, дала ему книгу, положила на нее последний листок резолюции, и он, сдерживая дрожь в руке, вывел свою нижегородскую подпольную кличку: «Минин».
Листок перекочевал на стол, и под ним появилось еще шестнадцать подписей.
Вверху первого листа Владимир Ильич написал: «Протест российских социал-демократов».
— Теперь остается только отправить Плеханову да разослать внутри страны.
Сразу после собрания, простившись с Ванеевым, Ульянов и Лепешинский пошли к доктору Арканову.
— А Анатолий-то какой молодчина! — Владимир Ильич умолк на несколько секунд. — И если бы не дьявольская болезнь…
— Большой души человек! — отозвался Пантелеймон Николаевич. — Я другого такого не встречал.
Доктор согласился взять Ванеева в больницу, сказал, что Доминике и товарищам по ссылке будет разрешено дежурить у его постели.
Когда Ульяновы вернулись в Шушь, к «Протесту» присоединился Проминский. Четвертая подпись рабочего!
На следующий день занялись рассылкой «Протеста», и Владимир сказал жене:
— А все-таки жаль, что я согласился вычеркнуть несколько строк и смягчить формулировку.
— Но «Протест» пойдет за границу…
— В этом и дело, Надюша. Пусть бы знали, что и в глубине Сибири… Да ты сама понимаешь. Авторы «Кредо», этой чисто буржуазной программы, зовут назад, к одной тред-юнионистской борьбе. В Ермаках я уступил исключительно ради единства — оно для нас дорого. В статьях ни на какие уступки не пойду. А тесинский философ… Перед расставанием он попросил у меня «Анти-Дюринг». Не забудь отправить. Этот упрямец мне определенно нравится: выкован из стали. Если он поймет все до конца, — а он дотошный философ, — на него можно будет положиться.
Посылая «Протест» в далекий Туруханск, Владимир Ильич написал Юлию Цедербауму:
«Отныне мы знаем, во имя чего поднята борьба против «стариков» и под каким флагом идет мобилизация «молодых» практиков, группирующихся в России вокруг «Рабочей мысли» и близких ей групп: это антиреволюционное бернштейнианство, в теории капитулирующее перед буржуазной наукой, и постепеновщина в практике, отвергающая образование самостоятельной социал-демократической партии. С этими тенденциями надо повести решительную борьбу, и почин ее взяли на себя мои минусинские друзья».