Шрифт:
ВОЗВРАЩЕНИЕ
«…18
Итак, мы возвращаемся. Если произнести эти слова вслух, они прозвучат нелепо и торжественно. Но что поделать, — сегодня ровно тринадцать лет, как мы покинули Землю.
Мы — это Жан-Мари Летруа — второй штурман «Кассиопеи».
Алексей Соколов — астроном и биолог экспедиции, по совместительству — врач.
Хьюберт Пакстон — он ведал двигателями, и мы называли его «кочегаром».
Марта Эпрехт — инженер-радист. На ее руках были вычислительные машины и вся автоматика.
И я — первый штурман «Кассиопеи».
Пять человек — состав первой международной межзвездной экспедиции, стартовавшей тринадцать лет назад…
Сегодня наш корабль пересек границу солнечной системы. На борту двое: я — теперь единственный штурман и Вольт — мой сын. И мы возвращаемся.
Те, к кому попадет этот дневник, найдут в нем подробное описание рейса, трех планетных систем, которые мы посетили и на которых оставили Алексея, и Пакстона, и Летруа… Найдут расчеты траекторий и описание переоборудования топливных бункеров. И ни одного слова о чувствах, о людях, о себе. Правда, шестого ноября тысяча девятьсот семьдесят пятого года на страницах, моих записей о режиме полета слабой рукой Марты набросаны строчки: «Неutе hаbе 1сh еinеn Sоhn gеbогеn. Wir werdеn Ihn Wolt nеn-nеn». (Сегодня у меня родился сын. Мы назовем его Вольт).
Когда Марта волновалась, она обычно переходила на родной язык. Но слова написаны простым карандашом и их легко стереть… Я сделаю это после приземления, когда придется сдавать материалы отчета.
Сегодняшняя запись в дневнике, наверное, последняя. Мы возвращаемся. Но эти страницы я пишу для себя и вырву их из дневника тоже после приземления. После приземления и встречи… С кем?.. Кто встретит нас на планете по имени Земля?..
Мы были в трех разных звездных системах. Две планеты носили на себе следы цивилизации. «СЛЕДЫ? НОСИЛИ?» Да, это были именно следы давно погибшего. Почему? Может быть, там были войны. Рассыпавшиеся в прах сооружения заставляли трещать наши счетчики.
Жестокий мир странных планет отнял у нас Алексея. В архиве экспедиции сохранился обрывок магнитной ленты с записью его последнего сообщения: «Я остаюсь. На поиски не выходите. Материалы, собранные с поверхности планеты и загруженные в кормовой отсек, немедленно ликвидируйте. Корму подвергните многократной дезактивации. Планета населена…» На этом его сообщение обрывалось. Когда через трое суток из гнезд один за другим стали вываливаться амортизаторы приземления и рассыпалась в пыль
Уже в полете Хью Пакстон поставил запасные амортизаторы и заварил корму.
Месяц спустя мы похоронили Пакстона на встречном метеорите.
На девятом году полета на борту оставалось уже только двое взрослых: Марта и я.
Я добавляю «взрослых», потому что Вольту к этому времени исполнилось шесть лет. Значит, нас было трое: мы с Мартой и наш ребенок Вольт — мой сын!
Зачем я пишу эти страницы, зачем снова и снова вспоминаю нелегкую историю нашей затянувшейся экспедиции именно сегодня? Не знаю. Может быть, просто для того, чтобы перед возвращением просто привести в порядок свои мысли?
Экспедиция была детищем всей Земли. Советский Союз построил «Кассиопею» и снабдил ее топливом, позволившим развить скорости, близкие к световой. Соединенные Штаты Америки поставили электронное оборудование, Япония и Германия — оптику.
Ни одной самой мощной и технически вооруженной державе в одиночку с такой задачей было бы не справиться.
Главной задачей, поставленной перед нами, была проверка парадокса времени. Действительно ли с приближением ракеты к скорости света время в ней начинает отставать от земного?
В своих расчетах с Летруа мы ориентировались на год. Год в космосе. Если учесть релятивистскую поправку, мы должны были вернуться на Землю, когда на ней пролетит десятилетие.
Первые три месяца полета показали, что на Земле недооценивали возможностей нашего корабля, и тогда мы решили раздвинуть рамки эксперимента, доведя мощность двигателей до предела.
Члены экипажа знали: это опасно. Тем не менее ни один голос не поднялся против моего предложения.
Имел ли право я рисковать? Но это был великий эксперимент, и я вправе был требовать подвига.
Тринадцать лет день за днем отмечал я в бортовом журнале. Тринадцать лет — это наше ракетное время. А земное?..
Сейчас на этот вопрос трудно ответить. Скорость «Кассиопеи» была очень близка к световой, и наше время могло идти в сотни раз медленнее земного. Все дело в том, как долго продолжался наш полет на таких скоростях? Год? Два? Пять?.. За это время Земля могла уйти вперед на тысячу лет. Мы вернемся не к внукам, не к правнукам… Разница будет больше, чем была бы она для Архимеда и Птоломея, восстань они из гроба к моменту нашего старта. Ведь развитие прогресса ускоряется.
Недавно я сказал об этом Вольту. Он спросил, а кто такой Архимед? И я не стал объяснять подробностей. Зачем? В мире, в который мы возвращаемся, наверняка, не осталось места подобным древностям. Для тех, кто встретит нас на Земле, наше время затерялось во мгле прошлого. Можем ли мы требовать от потомков, чтобы через тысячи лет они помнили нас?..
Вернись мы через пятьдесят лет, через сто, двести, наконец, — мы стали бы героями…
В детстве я часто бывал в зоологическом музее в Ленинграде на Васильевском острове. Там справа от входа в зал под большим стеклянным колпаком одиноко сидело чучело мамонта. Люди подходили и удивлялись, и уходили — спокойные, как и десять минут назад. Ископаемое. Из давно прошедшего…