Возвращение
Шрифт:
— Подонок! Так нечестно!
— Ты дебил, Огрех, — спрятал оружие ведун. — Вы мою мать украли. И ты думал, я тут с тобой в Олимпийские игры стану играть? Где они? Или тебя и вправду покалечить?
Здоровяк вдруг извернулся и поймал его за ногу. Взмах — хрустальная капелька врезалась богатырю в темечко. Он ткнулся носом в грязь и обмяк.
— Проклятие… — в задумчивости замер над ним ведун. — И почему они все такие упрямые?
Он облизнулся, оглядываясь, вернулся к главному, пнул в плечо ногой, переворачивая на спину, пошлепал
— Давай, уродец, давай. От таких ударов не умирают.
Остроносый застонал, открыл глаза:
— Ты?
— Где женщины, выродок? Куда ты их дел? Где заложницы? — встряхнул его за ворот Середин.
— Кто? А-а… — Остроносый хрипло засмеялся. — А их нет. Нет. Я сказал: коли ты еще чего сделаешь, кишки им сразу выпускать. Со мной так нельзя. Мне плохо, но и ты…
— Что-о?! — Рука описала короткий полукруг, и кистень врезался прямо в ухмылку, превратив ее в кровавый оскал. — Что ты сделал?! Что?! Что-о?!!
Середин бил, бил и бил, вкладывая в кистень весь свой ужас, весь страх и все отчаяние; бил и бил, пока голова уголовника не превратилась в глинистое месиво, из которого торчали куски костей и лохмотья слипшихся волос. Только после этого он поднялся, добрел, покачиваясь, до «Ауди», забрал саблю и вернул в ножны. Душа его ныла, точно больной зуб, но руки все равно совершали привычные действия.
— Откуда он мог прийти? — присев на капот изрешеченной машины, огляделся ведун. — Где была засада?
За кустарником, из-за которого вышел морок, остроносый прятаться не мог — Олег видел заросли от края и до края. А вот за спиной… За спиной оставалась еще одна низинка.
Середин поднялся. Если остроносый сидел там — там же могли быть и заложницы. А если так…
Он и боялся того, что предстоит увидеть, и не мог не посмотреть на то, что там скрывалось. Тридцать шагов до кустов, еще столько же вдоль ивняка… В сочной, изумрудно-зеленой осоке лежали два тела. Но не женских. Двое мужчин с одинаковыми треугольными дырочками чуть ниже левого уха.
— Ворон… — окатила тело горячая волна.
Молодой человек перешел на бег и почти сразу увидел впереди машину. Темно-синюю полноприводную «Акуру». С небритым мужиком, похожим на кавказца, за рулем. Судя по тому, как неподвижно он смотрел перед собой…
Олег домчался до машины, сразу рванул заднюю дверцу. Замотанные скотчем женщины задергались, замычали. Середин схватился за нож, вспорол путы на руках и на ногах, сдернул куски пленки со рта.
— Господи, сынок, — плача без слез, обняла его мама. — Олежка, милый… Мы тут, мы… На рынке… А нас… Олежка.
Ведун ощутил обжигающее прикосновение к запястью, вырвался из рук:
— Подожди, мама! Тихо сидите!
Он захлопнул дверцу, выхватил саблю, резко развернулся, вспарывая воздух.
— Тише ты, бродяга! Зашибешь… — Ворон вышел из невидимости, как из-за стены. Р-раз — и он уже рядом.
— Это ты… — облегченно опустил клинок Середин.
— Я. — Он повернул
— Если бы они выстрелили, то не смогли бы узнать, где монета.
— А если бы я не успел прийти сюда?
Середин потупил взгляд и промолчал.
— Ты смертен, бродяга. Ты понимаешь это? Тот, кто держит в руках ключ от всего нашего мира, должен быть непогрешим, неуязвим, непобедим. Иначе мы все рискуем превратиться в тлен. В его жизни не место простому везению. Ты выбрал слишком тяжелую для смертного ношу, бродяга.
— Но ты не убил ее, учитель.
— Я знаю, чадо. Не убил. Умом понимаю, что надобно уничтожить столь страшную беду, но рука дрогнула. Стар, видно. Размяк. Да и речь твоя намедни получилась такой пламенной…
— Спасибо тебе, Ворон.
— Спасибо? Не-ет, бродяга, никакой радости ты от доброты моей не получил. Ибо ноша твоя велика будет, ценна и хрупка безмерно. Посмотри мне в глаза, Олег, прозванный в народе ведуном. Ты погрешим и смертен. И если ты проиграешь какое-то из своих сражений, если умрешь и отправишься за реку Смородину по раскаленному Калинову мосту — даже тогда твоя ноша должна остаться невредимой. Она слишком важна для мира, чтобы зависеть от твоей жизни. Ты понял меня, несчастный?
— Да, учитель.
— Тогда становись на колени, я тебя прокляну.
— Что, Ливон Ратмирович? — Олегу показалось, что он ослышался.
— Порчу наведу. — Старик забрал у него саблю, начертал на земле восьмиконечный знак Хорса, возле центра сделал два маленьких кружка, в один бросил несколько свежесорванных синих бутонов войлочного репейника. — Становись, сюда коленом и сюда. Да не бойся, не пропадешь ты от моей порчи. Сделаю такой заговор, чтобы у женщин, кои с тобой хоть немного пообщаются, цвет глаз менялся. На синий и зеленый. Может, среди ложных сокровищ главному проще затеряться будет. Становись!
Ворон наложил руки ему на голову:
— В саду чернобоговом сорву ветвь златую, обойду с нею небо синее, обойду землю сырую, обойду воды глубокие. Соберу росу рассветную, воду ключевую, туман ночной, дождь полуденный. Поклонюсь Триглаве, хозяйке всего живого, поклонюсь Маре, хозяйке мертвого, поклонюсь Срече, хозяйке ночи, поклонюсь Хорсу, хозяину света ясного. Не своим словом, не своим желанием, вашей волей, вашим наказом заклинаю взгляд внука Сварогова, от рождения Олегом прозванного, заклинаю на левый глаз зеленью ко всему липнуть, заклинаю на правый глаз голубизной ко всему приставать… — С этими словами колдун вылил Середину на веки какое-то зелье. — Отныне и до века. Слово мое замок, воля моя ключ. Быть по сему! — Старик перевел дух. — Все, вставай.