Враг Шарпа
Шрифт:
– Моя винтовка все еще у тебя, Дэн?
– Да, сэр. Хотите забрать ее?
– Нет, раз уж я ужинаю с аристократами.
– Там вам, вероятно, подадут вилку и нож, сэр.
– Вероятно, Дэн.
– Джентльмен должен пользоваться вилкой, – Хэгмен, родом из Чешира, попал в армию только потому, что в конце концов проиграл долгую битву с егерями местного помещика. Он плюнул на мундир Шарпа и стал энергично растирать. – Не могу понять смысла в вилках, сэр, никак не могу: ведь Господь в доброте своей даровал
Фузилеры разожгли во дворе костер. Пламя жадно пожирало солому, добытую в конюшне, но лишь сгущало сумерки. Шарп утер лицо рубахой, снова натянул ее и медленно застегнул пряжки трофейных французских рейтуз. Хэгмен, выбив мундир о землю, чтобы стряхнуть остатки грязи, расправил его:
– Красота, сэр.
– Лучше не бывает, Дэн.
Пояс, перевязь, подсумок, офицерский шарф и палаш дополнили облик майора Шарпа. Он как раз выправлял вмятину на кивере, когда Хэгмен кивнул в сторону цитадели:
– А вот и его светлость, сэр. Весь вечер гонял нас вверх и вниз по этим проклятым ступеням: то дров ему для его чертова очага, то еды для леди. А она-то, никак, так леди, с которой вы знались в Талавере, сэр?
– Она самая.
– А он знает, что не первым стреляет из этого мушкета?
Шарп ухмыльнулся:
– Нет.
– И хорошо, меньше знаешь – крепче спишь, – сказал Хэгмен и поспешил прочь.
Сэр Огастес направился к Шарпу.
– Шарп! – его возмущенный тон начинал становиться проклятьем всей жизни Шарпа.
– Сэр?
– Я хочу, чтобы наша делегация была готова выехать в течение часа. Вы поняли?
– Да, сэр.
– Ее светлость сопровождает меня. Сообщите всем офицерам, что я ожидаю от них трезвости и достойного поведения. Мы должны поддерживать репутацию.
– Да, сэр, – у Шарпа возникло подозрение, что это наставление адресовано именно ему. Фартингдейл не считал Шарпа джентльменом, а следовательно, тот просто обязан быть склонным к пьянству.
– Сэр! – донесся крик от ворот.
– Что еще? – Фартингдейлу не нравилось, когда его прерывали.
– Сюда направляется французский офицер, сэр. С эскортом.
– Сколько их? – спросил Шарп.
– Дюжина, сэр.
Шарп, чтобы не дать им войти в замок, сам вышел бы за ворота, и французы не смогли бы увидеть и оценить ничтожность замковых укреплений, но Фартингдейл крикнул, чтобы часовые пропустили французов. Шарп кинул взгляд на конюшни и жестом приказал ракетчикам спрятаться. Возможно, подумал он, Дюбретон уже знает о том, что они здесь: солдаты с обеих сторон общались без ограничений, и Шарп мог надеяться только на недоверчивость вражеских солдат и трудности перевода – иначе наличие ракет в тайне не сохранить.
Копыта французских коней высекли искры из старой брусчатки и породили эхо среди древних камней. Группу возглавлял Дюбретон. Багровое солнце
– Я задолжал вам услугу, майор Шарп, – конь вдруг встал, как вкопанный, испугавшись треска поленьев в костре, и Дюбретон успокаивающе погладил его по шее. – Я приехал вернуть часть долга, совсем малую его часть, но, надеюсь, и это вас порадует.
Он обернулся и приказал следовавшим за ним драгунам расступиться, открыв сержанта Бигара, сидевшего на коне слегка скособочившись. Шарп улыбнулся: правая рука Бигара вцепилась в грязную седую шевелюру, принадлежавшую Обадии Хэйксвиллу.
Шарп кивнул французу:
– Благодарю вас, сэр.
Взятый в плен и совершенно беспомощный Обадия Хэйксвилл был все еще в чужом мундире британского полковника. Сержант Бигар, ответив на приветствие Шарпа, отпустил волосы Хэйксвилла и пнул его, заставив шагнуть вперед.
Это был миг бесконечной радости, порожденной девятнадцатью годами ненависти: видеть перед собой беспомощным человека, всю свою жизнь мучившего слабых и творившего зло. Обадия Хэйксвилл, пленник, чье желтое лицо и длинная шея продолжали дергаться, шарил вокруг своими ярко-голубыми глазами, как будто надеясь на побег. Шарп медленно вышел вперед. Глаза продолжали шарить вокруг, потом вдруг остановились на Шарпе, привлеченные необычным звуком: это был звук клинка, покидающего ножны.
Шарп ухмыльнулся.
– Рядовой Хэйксвилл! Ты потерял право называться сержантом, не так ли? – голова снова задергалась, глаза замигали. Шарп подождал, пока Хэйксвилл придет в себя. – Смирно!
Непроизвольно, как велели ему долгие годы солдатской жизни, Хэйксвилл вытянулся в струнку и опустил руки по швам. В тот же миг, блеснув в свете заходящего солнца, его горла коснулось лезвие клинка. Шарп держал палаш в вытянутой руке, острие щекотало кадык Хэйксвилла. Повисла тишина.
Все во дворе чувствовали ненависть, переполнявшую этих двоих. Фузилеры и стрелки застыли, глядя на клинок.
Двинулся только Фартингдейл. Он сделал шаг вперед, в глазах при виде сверкающего недвижного лезвия палаша возник ужас: он до смерти перепугался, поняв, что сейчас, в этот закатный миг, здесь прольется кровь.
– Что вы делаете, Шарп?
Шарп ответил тихо, медленно проговаривая каждое слово и не отрывая взгляда от Хэйксвилла:
– Подумываю освежевать этого ублюдка живьем, сэр.
Фартингдейл взглянул на Шарпа. Закатное солнце осветило левую сторону его лица, заставив шрам запылать. Лицо это было непримиримым и безжалостным, и Фартингдейл затрепетал. Он видел хладнокровного убийцу и боялся, что любым неверным словом может обратить его против себя. Он с трудом смог расслышать собственный голос: