Враги Путина
Шрифт:
Происходило все так.
БАБ появлялся в приемной, с неизменным сиротливым портфелем. <…> Так держат портфели мелкие чиновники, скромные сельские учителя, услужливые порученцы, так, наверное, носил свой портфельчик – если он у него был – Акакий Акакиевич. При этом – если случалось БАБу открыть свой портфельчик, из того немедленно сыпались какие-то документы и просто клочки бумажек. Еще у БАБа был телефон – такая, знаете, большая серенькая Моторола, из первых мобильных, с крышечкой – который беспрестанно звонил. И БАБ, зажимая портфель под мышкой, торопливо откидывал крышечку, полушепотом бросал в трубку: “В Кремле…” или “В приемной NN…”, “не могу говорить”, но потом
Потом он усаживался в приемной и начиналось ожидание. Именно ожидание, а возможно, даже Ожидание, как процесс, потому что длилось оно иногда часами. <…>
Дверь кабинета открывалась, хозяин появлялся на пороге, провожая посетителя, или – по каким-то своим державным надобностям – выглядывая в приемную. Естественно следовало рукопожатие. А дальше цепкая лапка БАБа ловко перехватывала державное лицо под локоток. При этом он сыпал словами, понять из которых было практически ничего не возможно, кроме одного – дело не терпит отлагательств. И это, разумеется, дело государственной важности. А вернее – архи государственной архи важности.
Хозяин кабинета иногда пытался сопротивляться, иногда вяло принимал визитера, как неизбежное, но БАБ всегда держался крепко и не выпускал руки государева человека, пока не оказывался в кабинете.
Потом начинался короткий спектакль одного актера, игравшего всегда одну и ту же пьесу, но всегда – с неизменным успехом.
Усевшись возле стола, БАБ в измождении растекался по стулу, и картинно прижимая свои маленькие лапки к груди, жалостливо произносил: “С утра на ногах. Ни росинки во рту. Дайте стакан чаю. Пожалуйста”. <…> Приносили чай. К нему – непременно чего-нибудь перекусить. <…> БАБ аккуратно, как белочка, брал угощение двумя лапками, мелко, часто откусывал, продолжая говорить с набитым ртом. Понятно, что человека, пьющего чай, не выставят, пока чаепитие не закончится. Стало быть, в распоряжении было, как минимум, минут сорок. БАБ руководил страной».[5]
В конце концов Борис Абрамович действительно стал вхожим в кремлевские кабинеты не только затем, чтобы попить чаю. И действительно стал одним из тех, кто руководил страной. И в конечном итоге именно этот – кремлевский – период и растущая жажда новых доказательств своей значительности сыграли с ним злую шутку.
Гнев, богиня, воспой…
Древние греки ценили сильные проявления страстей и яркие поступки, зачастую считая их проявлением высших сил в человеческой жизни. Недаром часто гнев и даже безумие называются в античных мифах «божественными». Видимо, в юности Борис Абрамович проникся «божественным» происхождением обуревающей иногда человека ярости и решил, что его гнев – такой же, как и у ахейских героев, разрушивших «крепкостенную Трою» и завоевавших бессмертье усилиями слепого Гомера. Вот только одного не учел «гневающийся Борис»: эпоха язычников и их отношение к жизни остались в мифах, нынешняя культура, в которой довелось существовать и Борису Абрамовичу, почитает гнев одним из семи смертных грехов, а людей, подверженных ему, отправляют обычно к психотерапевту.
Возвращаясь к психологическому портрету Бориса Абрамовича (а их, этих портретов, существует несколько), можно
«Голова – иногда работающая как котел, и только холодные комбинации, графитовые стержни этого реактора, способны если не охладить, то не дать собраться критической массе перегрева. <…>
Иногда легко раздражается от неприятности, вроде бы, незначительной. <…>
Клокочущая, сдерживаемая в котле ярость – и полный штиль, безоблачность после пролетевшей тучи. <…>
Иногда, чтобы мир опять стал управляем, после ухода глубоко в себя, должен неожиданно кого-то уволить или хотя бы символически уничтожить – с каким-то реальным резким действием. <…>
Подозрителен, заносится, заигрывается в свое величие и всеспособность считать. Должен быть первым в классе – чтобы не били, а лучше бы – чтобы и не могли догнать. <…>
Хорошо бы ему иногда повторять: “Я – Борис Абрамович, Я – Боренька, я – здесь!” – не заносясь в виражи мечты и тупики, где можно головой стукнуться».[6]
«В эмоционально-конфликтных ситуациях он говорит путанно и длинно, не сдерживает ругани. Эмоции доминируют – в одной фразе у него по три “главных”, “важных” и “единственных” момента, а рядом с “абсолютно” стоит “безусловно”. <…>
Около Березовского было и есть много людей с проблемной психикой… По-видимому, он испытывает затруднения при установлении отношений с людьми, не имеющими психологических проблем. Сближение “по интересам” свидетельствует о том, что в отношениях с людьми у Березовского превалирует естественное эмоциональное притяжение/отталкивание, а не приписываемое ему рациональное кукловодство. <…>
Из дворового детства идет, наверное, и любовь члена-корреспондента РАН к матерщине – языку сильных и языку мужчин. Даже в условиях официального общения Березовский редко удерживается от брани, вульгарного выражения мыслей (популист, ерунда, апофигей, страна у корыта, халява, иезуитство, махровый), однако отношение к ней у него двойственное – это и позволительное молодечество (когда бранится сам), и оружие, признак чужой силы, поэтому брань в свой адрес его унижает и нестерпима».[7]
Слава человека, который легко раздражается, дает волю своим эмоциям и в принципе не считает нужным их сдерживать, закрепилась за Березовским давно и достаточно прочно. Следуя заключению психологов, можно сказать, что для Бориса Абрамовича такое поведение – показатель собственного статуса и силы, своеобразное самоутверждение и – исходя из психотипа – достаточно естественная реакция на раздражающие события или несогласных людей. Чем выше становились статус и самооценка, тем больше мог позволить себе гневающийся Боря. В СМИ рядом с именем Березовского практически всегда находим эпитеты, подтверждающие этот образ и дополняющие его деталями.
«Вас называют человеком, который способен радикализировать ситуацию, который в обычной ситуации чувствует себя не очень уютно», – обращается к нему ведущий на ТВЦ.[8]
«В Лондоне Борис Березовский, или БАБ для самых близких людей, не отказывает себе в удовольствии подлить масла в огонь», – отмечает французская Le Monde.[9]
«Его амплуа – это самоутверждение, самоэкспансия, и он этого не скрывает».[10]