Вредители
Шрифт:
Хозяин раскрыл ещё одну клетчатую створку раздвижной двери, теперь уже на другой стороне комнаты. Открылся вид на столовую с книжными полками у стен. В углу изгибалась винтовая лестница, совершенно неожиданная в этом традиционном доме. Кимитакэ догадался, что она ведёт на второй этаж и что именно туда его и приглашают.
Он не стал спорить. Но усталось бессонной ночи и алкоголь дали своё - когда школьник проходил мимо книжной полки, его порядочно качнуло.
Он попытался схватиться за книги - и с полки свалился переплетёный в зелёную кожу томик Верлена - одно из
Кимитакэ бережно поставил его обратно. И только потом начал восхождение, вцепившись в перила и тщательно проверяя каждую ступеньку.
Банкир смотрел на него снизу вверх - грузный, пьяный, но даже в таком виде очень значительный.
26. Парижский эпилог
Комната у Соноко была привычно тесной. Был стол чтобы делать уроки, полочки, где хранились тетради, блокноты и ручки, сундук для одежды, несколько подушек на полу. Получается, она, по старой традиции, предпочитает писать, сидя на полу или таким же напольном кресле со спинкой - вот оно, кстати. в сложенном состоянии.
На столике - небольшая икэбана, стиль такой же лохматый. Возможно, она и принесла в этот дом моду на такой стиль. А может и наоборот - от отца нахваталась.
Кимитакэ опустился на пол и попытался собраться с мыслями. Что же здесь может быть? И что он собирается тут найти?
Он попытался вспомнить хозяйку, представить, как она здесь жила. Но вспомнился только мягкий и нежный вкус её любимого зелёного чая сорта Сентя Фукамуси, и ещё суровый, мужской запах от её шеи.
Голова кружилась, в ушах звенело. И какая-то муть поднималась всё выше и выше - и в конце концов Кимитакэ начал сгибаться от этой тяжестью.
***
Он уже почти совсем согнулся, но тут перед ним легла зыбкая тень. Кимитакэ поднял чудовищно отяжелевшую голову и увидел растрёпанного европейца в небрежно расстёгнутом сером пальто, с некогда белым шарфом и растянутым свитером, завшим лучшие времена. Сам человек был уже не молод, его лицо изукрасили морщины, а перед зачёсанными на затылок лохматыми волосами предательски сверкали залысины. Выражение лица у него было брезгливое - и цепкий взгляд птицы-падальщика.
Без единого слова он схватил Кимитакэ за рукав и, когда школьник поднялся, потащил его какими-то сумеречными коридорами.
– Публика ждёт!- бормотал человек в пальто.- Парижские ублюдки желают видеть японского ублюдка, себе подобного.
От него пахло чем-то на спирту - может быть, дорогой выпивкой, а может, дешёвым одеколоном. Но во всей этой небрежности был тот самый едва уловимый парижский шарм, который так чуют некоторые девушки.
– Я узнал вас,- произнёс Кимитакэ,- Удивительное совпадение - но мы как раз обсуждали ваше творчество. Вы - Луи-Фердинанд Селин. Я ничего не перепутал?
– Похоже, теперь меня ненавидят даже в Японии. Какой я значительный!
– Уверяю вас, придёт время и про вас будут узнавать даже русские
– Может, ты и с книжонками моими знаком?
– Приходилось о них слышать. Нас учили французскому, я могу разобрать, что про вас пишут.
– И как - неужели понравились?
– Я не критик - я каллиграф. Хемингуэй, про которого вы могли слышать, как-то сказал, что одну книгу может написать почти каждый: это будет книга о самом себе. Ваш случай отличается только тем, что вы дописываете эту книгу и дописываете, прибавляете к ней листок за листком, томик за томиком. Дело ваше, но как по мне, такая тема быстро приедается.
Селина так и передёрнуло от этой новости.
– Я не понимаю, как смысл писать сейчас романы,- почти сплюнул он,- Вроде тех поделий, что штампует этот левак Сименон. Кого-то кто-то убил - а потом двести страниц выясняем, кто и зачем это сделал, с описанием соседних кафе с переулками. А меня вот не волнует, кто убийца! Потому что нет разницы, кто убийца, - внутри у каждого один и тот же мусор, дрянь, гниющие надежды и бесплоднейшие фантазии!
И с облегчением замолк - потому что коридоры закончились. Селин отдёрнул чёрный занавес - и они оказались на арене. Куда не посмотри - в тьму под куполом уходили ряды, плотно забитые европейской публикой.
Кимитакэ догадался, что они оказались в пусть и оккупированной, но Франции. Может быть, даже в самом Париже. Он поискал взглядом в толпе Андре Жида, но ни короткого пальто, ни мексиканской шляпы нигде не было видно.
Тогда он перевёл взгляд на арену. Здесь было безлюдно - ни акробатов, ни фокусников, ни клоунов. Не было даже учёных слонов. Только небольшой, по-европейски высокий столик, а на нём стопка бумаги, кисточка и огромная беломраморная, с венозно-синими прожилками чернильница, уже заранее наполненная до отказа.
Кимитакэ подошёл ближе и присмотрелся. Чернила покупали готовые, но купили первосортные. А вот бумага была европейская, с глянцем. Не то, чтобы она совершенно не подходила для классической каллиграфии - просто не была к ней приспособлена. Если бы ему поручили подготовку, Кимитакэ купил бы простой рисовой.
– Мадамы и месье!- заревел прямо над ухом Селин.- Вы останетесь довольны! Вы не пожалеете ваших двух франков! Вас ждёт прекрасный спектакль! Незабываемый спектакль! Настоящий французский спектакль! Официальный!... И сейчас, в мае, на углу улицы Лилль и Гренелль, возле бывшего Советского посольства, мы, наконец-то увидим, на что способны японцы, африканцы, азиаты, шакалы…
Растрёпанный Луи-Фердинанд всё говорил и говорил. А Кимитакэ взял кисть, потом положил обратно. Залез одной рукой в чернильницу, потом другой. Хорошенько растёр пахучую чёрную жижу по ладоням. А потом наклонился, как для умывания, и принялся втирать её в щёки, лоб, переносицу.
– …Так кто же японец культурно? Ближе он к белому или вместе с остальной жёлтой расой невечно стоит в одном ряду с индейцем и негром? Конечно, среди негров бывают привлекательные женщины, а среди белых людей попадаются, например, русские. Мы начнём с…