Время грозы
Шрифт:
— Установка?
— Готова, в норме, — отозвался один из помощников.
— Приборы?
— Готовы, в норме.
— Объект?
— Готов. Дрожит, но готов.
Румянцев застыл. Потом начал отсчет:
— Десять. Девять. Восемь. Семь. Шесть. Пять. Четыре. Три. Два. Один.
Наташа широко распахнула глаза, Максим, наоборот, зажмурился.
— Поток!
Раздался мощный удар грома. Лабораторию тряхнуло.
Потом всё стихло. Группа замерла, затаив дыхание.
— Всё, — сказал профессор.
Он несколько секунд смотрел на монитор, потом медленно встал, подошел, шаркая ногами, к камере, нажал на
Из камеры повалил черный дым, потянуло горелой шерстью и мясом.
Максим открыл глаза. На полу камеры лежал дымящийся труп Жулика.
Наташа перекрестилась и беззвучно заплакала. В стороне всхлипнула аспирантка Зоя Головина.
— Поздравляю вас, дамы и господа, — ровным голосом произнес Румянцев. — Это оригинал. А копия — в параллельном пространстве. Приборы зарегистрировали момент исчезновения объекта и момент его появления в разрушенном состоянии. Моменты отделены друг от друга. Эксперимент удался. Еще раз поздравляю. Всем спасибо. Прошу отдыхать до завтрашнего утра. Сбор в девять часов.
— Ура! — крикнул кто-то.
Не поддержали. Все-таки, подумал Максим, спорный этот тезис — о падении духовного при расцвете материального. Очень даже спорный.
— Если есть желающие, — сказал Румянцев, — прошу в малое кафе восточного сектора сегодня в восемь часов вечера. Отпразднуем. Мученика дела нашего вспомним… — он бросил быстрый взгляд на камеру. — Разумеется, это не распоряжение, а приглашение. Не более того. А теперь — прошу вас. Нет, с объектом мы сами, благодарю.
Когда все ушли, Румянцев с Устиновым извлекли откуда-то большой металлический ящик, положили в него труп собаки и поместили в один из лабораторных холодильников, до того пустовавший.
— Пойдемте ко мне, — предложил после этого ученый.
— Лучше к нам, — попросила Наташа.
— Хорошо, — согласился Румянцев. — Федюня, «Коктебеля» прихвати, пожалуйста.
…Сели у окна.
— Скоро день, — пробормотал Максим.
— Да, — ответил профессор. — Часов через семьдесят светать начнет. Только, пожалуй, вам этого ждать не стoит. Возвращайтесь на Землю, отдохните как следует. Работы впереди еще много.
— Не понял, — сказал Максим. — А ты?
— Я пока останусь. Мне здесь думается лучше. Да и дела еще есть. Результаты сегодняшнего опыта обработать доскональнейше. Оригинал Жулика исследовать. В частности.
— А почему, Коля, — спросила Наташа, — ты его там, в лаборатории все время объектом называл?
— Сотрудники мои, — ответил Румянцев, — люди молодые, одаренные, амбициозные. Им еще много чего предстоит, и ко многому следует привыкать. Мозоли на сердце наращивать, иначе ничего у них не получится. Дело есть дело. Понимаешь?
Наташа промолчала.
— Пью в память обоих Жуликов, — сказал вдруг Устинов. — И оригинала, и копии.
Выпили до дна, не чокаясь.
— А теперь, — нервно хохотнул Максим, — давайте выпьем в память Максима Горетовского. Оригинала.
— Не знаю, что сказать, — проговорил Румянцев.
— Ничего не говори, — отозвалась Наташа.
Налили, выпили.
— Какие у тебя, кроме Жулика, тут еще дела? — спросил Максим.
— Думать, Максим, думать, — ответил ученый. — Пойми, здесь мы добились первого полноценного успеха. И каждый уголок лаборатории, да и коридоры, и комнаты, и кафе, — все тут для меня с этим успехом связано. По ассоциации иногда самые
— И сколько времени ты рассчитываешь здесь в этих размышлениях провести? — поинтересовался Устинов.
— Месяца три, полагаю. А вы отправляйтесь домой. Послезавтра челнок ожидается, вот с ним и отправляйтесь.
— Что ж, — сказал Максим, — мы по Верхней Мещоре соскучились… Месяца на три — это хорошо, все лето… Роман, может, в издательство отдадим, да, Наташ? Воздух опять же… и вес нормальный… тошнить перестанет… покурить вволю…
— Я задержусь, — сообщил подполковник. — Мне, во-первых, по Макмиллану материалов дождаться. Хотя, я уж чувствую, — он помрачнел, — чисто там все. А во-вторых, мы с Джеком договорились: пока он тут в госпитале валяется — моими стараниями, между прочим, — я там у него в Первом за дисциплинкой присмотрю. А то он за свою банду беспокоится.
Наташа подошла к Устинову и молча поцеловала его в лоб.
— А вы, ребята, правда, домой давайте, — заключил Федор. — А попозже я вас догоню. Дома хорошо…
Да, подумал Максим, дома — хорошо.
Конец второй части
Часть 3. Город. 1991.
21. Понедельник, 19 августа 1991
Все катилось кувырком.
Все кувырком — других мыслей у Максима не было. В душе царила черная тьма, порою озаряемая торжественными багровыми сполохами.
Он негромко застонал, нехотя приоткрыл левый глаз. В голову глухо ударило изнутри, в точности, как в тот памятный и проклятый день. Только теперь еще и во рту вкус стоял гадостный. И сердце неприятно колотилось, то сильнее, то слабее. И в пот бросило.
Все кувырком, мрачно повторил он про себя, с отвращением глядя на тяжелые коричневые шторы, из-за которых пробивался свет.
Должно быть, уже утро. Или даже день. Черт с ним. Выпить бы. И забыться снова.
Максим открыл и правый глаз, содрогнулся, сбросил на пол укрывавшую его несвежую простыню, встал, дотащился до ванной, пустил воду в раковину, разок-другой плеснул себе в лицо. Легче не стало.
Вернулся в комнату, сел на кровать, закурил.
Вот, теперь тошнота подступила. Как на «Князе Гагарине».
Он ткнул едва начатую сигарету в переполненную пепельницу, уперся локтями в колени, ссутулился, положил голову на ладони. В затылок все стучало и стучало. Мыслей по-прежнему не было. Хоть на том спасибо.
Запел переносной телефон. Максим дернул плечом — это Бармин звонит, по мелодии ясно. Перебьется.
Слава богу, мелодия почти сразу стихла — телефон разрядился. Туда ему и дорога.