Время любить
Шрифт:
И однако я поняла, что в конце концов посещение Пейроля, наш обед, болтовня втроем в чем-то благодетельны для моего сына. Он выходил из своего одиночества. Ни на нашем острове, что и понятно, ни в том лицее, где он раньше учился, ни в этом, ни во время каникул, где бы мы их ни проводили,словом, нигде Рено не заводил себе друзей. А мне очень этого хотелось; и стоило мне заметить первые признаки товарищеской близости, как я всячески старалась способствовать укреплению этих отношений; но что бы я ни делала, как бы ни надеялась, ни разу приятель не превратился в друга.
Как-то зимой на курорте - по совету врачей я при любой возможности старалась увезти Рено в горы - мой сын необыкновенно привязался к одному мальчику, своему ровеснику, которому после падения на лыжах запретили вставать. Было им тогда обоим по тринадцать-четырнадцать
Они еще переписывались некоторое время, и на пасхальных каникулах я предложила Рено провести две недели на побережье, где, как мы узнали, будет отдыхать его друг. В ответ на мое предложение Рено скорчил гримасу.
– Значит, ты не хочешь увидеться с Жан-Реми?
Он неопределенно пожал плечами. Я не отставала:
– Тебе неинтересно? Почему?
– Он выздоровел.
Глубинный смысл этих слов, разумеется, ускользал от него, зато от меня - нет. Именно здесь сказалось в Рено мое пристрастие к слабым созданиям, к неравным союзам, а, возможно, также тайное желание не привязываться к человеку. Так или иначе, мой пример и моя участь чересчур тяжело легли на плечи Рено, и это наследие, переданное мною сыну, уже проявляло себя самым гнетущим образом. До десяти лет Рено слишком жил мною, а затем слишком собою и мною, только в этом и была вся разница. Он сжился с одиночеством, но не по тем причинам, по каким сжилась я. В моем случае главенствующую роль играли воля и желание найти себе прибежище, защиту против палачества нашей семьи; но благодаря судьбе и благодаря моим стараниям чаша эта миновала Рено. Мое одиночество вооружило меня против жизни, а сына, наоборот, разоружило. Я не обманывалась на сей счет, хотя в мое отсутствие он нередко говорил знакомым, дивившимся тому, что такие слова произносит мальчик: "Одиночество? Я совсем как мама, я обожаю одиночество". Но нет. Ведь как я ни любила своего сына, как ни дружно мы с ним жили, он принадлежал к иному поколению, и я знала, как современная молодежь боится одиночества, как ищет общества и часто бывает при этом недостаточно разборчива. Не здесь ли разгадка их неустроенности и множества недоразумений? Надо было, действуя осторожно, отвести сына от моей колеи, уберечь его от этого вечного подражания и повторения моих ошибок. Возможно, единственным выходом было завести нам с ним общего друга или даже друзей. Но так как не могло быть и речи о том, чтобы отягчать его еще обществом друзей моего возраста, которых, впрочем, у меня и не было, я считала, что стоит немножко помучиться с Пейролем.
Часов в шесть мы на машине, как было договорено, отвезли нашего гостя в поселок. Мы заранее условились, что воскресный вечер он сможет провести со своей семьей. Я редко бывала в этих краях и получила от нашего путешествия огромное удовольствие. Едва только мы вырвались из первой цепи холмов и углубились в гористую местность, как навстречу нам вышли прохлада и ветер. В долине, в городе, в нашем Фон-Верте весна уже обретала летние пометы, а здесь она была совсем свежая, цеплялась за высоты. На первых домиках поселка еще играли отблески заката, горбатые улочки тонули в полумраке, но было еще достаточно светло, чтобы полностью насытить мою любовь к таким вот лепящимся к горе деревушкам, где я долгое время пыталась воплотить в жизнь свою мечту об уединенном убежище, найти себе ковчег, спасение. Пейроль попросил высадить его перед мэрией на площади, разбитой на выступе горы, и, прощаясь с ним, я предложила ему в следующее воскресенье съездить к морю, причем сделала вид, что эта мысль только-только пришла мне в голову.
– Мы часто ездим на уик-энд к морю, у меня там есть хибарка всего в нескольких метрах от воды, и сразу же идет глубокое место, так
Рено одобрил мой проект. Он, словно амфибия, вырос на воде, поэтому как пловец не боялся соперников, и я это знала. Пейроль согласился.
– Ладно,- сказал он,- решено. Я возьму плавки. Спасибо вам за сегодняшний прекрасный день.
И пока я разворачивала машину, он, ярко освещенный фонарем, горевшим на площади, улыбнулся нам на прощание. Через несколько минут, когда мы уже выехали на шоссе, я сказала Рено:
– А знаешь, я не видела родных Пейроля, но готова спорить, что его родители, деды, прадеды и прапрадеды - все родом отсюда. Он настоящий юный лигуриец.
– Ох, и ты туда же!
– Куда туда же?
– А как же: все учителя в нашем богоспасаемом заведении твердят с утра до ночи о лигурийцах, первых обитателях этого края, о Лигурийской расе, которая до сих пор не перевелась, о Лигурийской крови, которая ни с чем не смешивалась. Кстати и некстати они бубнят об этом. Придумай что-нибудь поинтереснее...
– Чего это ты на меня так напустился? Я вовсе не собиралась читать тебе лекций по этнографии: я просто сказала о том, какое лицо у Пейроля, имела в виду его внешность.
Здесь я предпочла замолчать. Лигуриец Пейроль или не лигуриец, он произвел на меня хорошее впечатление, а это главное. И поэтому я возлагала большие надежды на следующее воскресенье.
Неделя выдалась для меня удачная. Мне сразу предложили два очень интересных заказа, поэтому к текущим моим делам прибавились еще и эти. Весна для меня самое урожайное время в смысле заказов, так что второй свой сезон я заканчивала более чем благополучно. И вообще по всей стране, в самых различных слоях общества чувствовалась тяга к природе, люди искали себе мирного приюта для отдыха или работы подальше от городов. Тот же самый панический страх перед механизацией и бизнесом, прогнавший меня, гнал и других, и именно это давало мне хорошо оплачиваемое занятие, хотя я никогда прежде и не предполагала, что предназначена к теперешней своей профессии. И если я все-таки преуспевала в своем ремесле, то лишь потому, что отдавала на службу другим мою эгоистическую любовь к одиночеству, мою способность создавать для этого нужные условия. Моя нелюдимость обеспечивала меня клиентурой, кормила нас обоих с сыном. Справедливое воздаяние!
Скажу не хвалясь: я постепенно научилась преодолевать различные трудности, возникавшие в процессе работы, и отлично усвоила, чем именно можно компенсировать пробелы своего образования. Ведь я не проходила стажа у архитектора, я работала на чистой интуиции. Но я не щадила себя, у меня был недурной вкус, я всегда старалась убедить клиентов не отступать от правил местного деревенского зодчества, а оно само по себе уже служило мне прекрасным руководителем; и главное - беря подряды и руководя стройками, я не падала духом перед специфическим, вековым, перед упоительным и доводящим до отчаяния провансальским наплевательством.
– В отношении с клиентами,- заявил мне как-то наш златоуст мсье Рикар,- вы умеете в равной степени пользоваться как вашим обаянием, так и вашим авторитетом: короче, вместо того чтобы разыгрывать из себя делового человека, вы пускаете в ход женское оружие.
Хорошо ухоженный вдовец, в костюме строгого покроя, классический тип провинциального красавца-сердцееда, мсье Рикар покидал свой кабинет лишь ради немногих клиентов и скорее из принципа слегка за мной волочился. А я не отвергала его ухаживаний, так как они сдабривали наши хорошие отношения.
– И в вашем лице, мадам Агнесса, клиентам и подрядчикам делает мат женщина, да-да, именно женщина берет над ними верх.
Еще в давние времена, когда я жила на острове, я довольно скоро приучила своих соседей, крестьян и рыбаков, не называть меня мадам Буссардель, и здесь, на работе, я добилась того же. На моих фирменных бланках было напечатано: "Агнесса, декоратор, убранство помещений, реставрация". И дальше мой адрес, телефон, а также номер, под которым я была внесена в коммерческий реестр. И без краски стыда признаюсь, что порой, перечитывая свою почту и только что отпечатанные моей машинисткой новые сметы, я рассеянно проводила пальцем - ну, скажем, не так уж рассеянно - по идущим слева направо выпуклым буквам моего имени, ставшим как бы названием фирмы.