Время - ноль
Шрифт:
– Подсказал он мне одно местечко, сейчас поедем, посмотрим.
Из такси вылезли в глухом месте, где и жилья-то не видно. Толик пошел по тропинке в глубь посадки, довольно широкой, и привел к сетчатому забору дачно-садового кооператива, разбитого на пологих склонах балки. В сетке была дыра, настолько широкая и высокая, что можно было пролезть с двумя мешками под мышками и одним на голове.
– Ищи дом с круглым окном на втором этаже, – сказал Шиша, когда вышли на улочку и повернули на ней в дальний от центрального входа конец.
Нужный дом вскоре нашли.
– Нам напротив.
Напротив
Толик сунул руку в дыру в шлакоблочине в нижней кладки правее косяка, достал поржавевший ключ.
– Живем, братуха!
В тесной прихожей на гвоздях висели фуфайка и испачканные цементом галифе и гимнастерка, в углу стоял мешок с картошкой, верхние клубни проросли, топорщились бледными кривыми ветками, а рядом с мешком – два ведра: грязное, с углем, и чистое, наверное для воды, потому что кран в саду. Из прихожей попали в кухню с угольной печкой. Серо-желтая материя на окне оказалась не плотной, пропускала свет, который падал на голубой стол с ножками, покрытыми снизу плесенью, и на два темно-коричневых стула с салатными, порванными сиденьями. Во второй комнате стояли двухспальная кровать и темно-коричневая тумбочка, видать, от того же гарнитура, что и стулья, а на тумбочке – старый радиоприемник «Рекорд». Окно в этой комнате было завешено потертым одеялом, прожженным в нескольких местах.
Толик отогнул край одеяла, выглянул в сад.
– Не богато.
– И холодно, – добавил Сергей.
– Затопим печку, сразу станет теплее и богаче! – пошутил Толик.
– А сторож не увидит?
– Мы далеко от будки, и ветер сильный – дым по земле пойдет.
Толик снял с припечка поленья, наколол ножом щепок, принес из прихожей ведро с углем.
– Сходи за водой, – сказал он.
Когда Сергей вернулся с полным ведром воды, в доме стало теплей, запахло дымом. Толик подкинул в печку угля и принялся выкладывать из рюкзака бутылки водки, пачки чая, хлеб, колбасу и рыбные консервы.
– Ничего, как-нибудь перекантуемся, – довольно произнес он и, зачерпнув из ведра воды в литровую эмалированную кружку, высыпал в нее пачку чая и поставил на печку.
Кантоваться Сергею не впервой. Выпив полбутылки водки и поев, оставил Толика чифирить на кухне, а сам завалился на кровать. Лежал одетый, укрывшись курткой. От полосатого, в пятнах, матраца, такого же, как у проституток, тянуло прелью, и подушки были сыроваты. Запахи прели и дыма и то, что лежал одетый, напоминало службу. Только теперь за ним охотятся. Правда, чего-то не хватало – азиатского солнца, сослуживцев или еще чего, – поэтому в опасность не верилось, больше напоминало игру, довольно странную, в которой одна из команд пока не сообщила, будет ли вообще играть и на каких условиях. Конечно, будут – куда они денутся?! Они породили его, а свои грехи надо прятать поглубже или прижигать каленым железом – и то, и другое наловчились делать
Дневной сон выбил из нормальной колеи. Теперь Сергей с Толиком засиживались на кухне до утра: пили, пока была водка, играли в карты или просто болтали, а с восходом солнца ложились спать. Обычно Сергей просыпался первым и долго лежал с закрытыми глазами. В голову лезла эротика: вспоминались то Оксана, то Инна, то какая-то третья женщина с нечетким, размытым лицом, которая в любви вела себя как Оля. Особенно невмоготу стало на третий день – хоть кулаками в стены колоти, чтоб от боли пропало желание.
Рядом надсадно храпел Толик Шиша. Ему тоже не сладко, вертится с бока на бок. Рука его легла Сергею на грудь, сжала напрягшиеся мышцы, отпрянула. Толик уже не храпе, наверное, проснулся, но лежал, не шевелясь. Минут через пять он буркнул извиняющимся тоном:
– Приснится же гадость... – встал и пошлепал босиком на кухню.
Оттуда послышалось звяканье кружки о ведро, шум воды, льющейся в корытце с углем: Толик умывался.
Пора вставать. Сергей лениво слез с кровати, выглянул через прореху в одеяле на улицу. Темно уже, можно идти в уборную. Последние два дня погода стояла солнечная, на соседние дачи наведывались хозяева, наводили порядок, поэтому в светлое время суток Сергее и Толик не выходил из дома.
Когда Сергей вернулся, Шиша сидел у приоткрытой топки, держал двумя руками литровую кружку и маленькими глотками пил из нее чифирь. Огонь выкрасил его лицо, сделал похожим на индейца без головного убора из перьев. И погнутая алюминиевая кастрюля на столе тоже казалась выкрашенной в бледно-оранжевый цвет. Нет, блики на ней играли, и создавалось впечатление, что кастрюля прозрачная, а внутри нее горит что-то невидимое.
Сергей опустил туда руку, выбрал сваренную в мундире картофелину. Картошка старая, с горьковатым привкусом. В Афгане рады были и такой, когда в Союз возвращались.
– Хлеба бы... – пожаловался Сергей.
Толик цвыркнул слюной в угол.
– Утром пойду. Заодно и хлеба куплю.
– Когда вернешься?
– К ночи... Хочешь, вдвоем пойдем?
– Что мне там делать? Да и у двоих в два раза больше шансов попасться.
– Тебе ничего не надо? Может, Оксане звякнуть?
– За ней, наверное, следят.
– А может, и нет.
– Зачем рисковать? Потерплю как-нибудь. Вот выберемся отсюда, тогда... – Сергей не закончил, потому что говорить было лень. И есть тоже: оттолкнул недоеденную картошку, она доковыляла до стены, разломилась ударившись, на две неравные части.
– Ну, тебе виднее, – сказал Толик и приложился к кружке.
Сергей попробовал как-то чифирить, не нашел ничего хорошего. От этой терпкой гадости по телу разливался жар и сердце начинало молотить, как отвязанное, а потом изжога нападала.
– Тебе не надоело его хлебать?
– Привык на зоне.
– А за что сидел?
– За дурость. Безотцовщина: некому было вовремя по рогам настрелять. Мать – что она может? – Он цвыркнул в угол, отпил глоток из кружки. – Я вот кумекал, почему на зоне так много песен о матерях и все жалостливые. Братва там – оторви да брось, а слушают – чуть не плачут. Потом допер: в кого ни ткни – почти каждый безотцовщина.