Время винограда

Рядченко Иван Иванович

«Чтобы в сердце отразиться…»

Чтобы в сердце отразиться и оставить след, свет звезды ко мне стремится миллионы лет. Вот цена за право сниться подвигом маня… А тебе — поднять ресницы, глянуть на меня!

Надпись на трансформаторной будке

Словно ток внезапно пронизал — кто-то мелом выполнил работу, на двери железной написал: «Света, Света, приходи в субботу!» Надпись мелом… Сразу ожило, из времен промчавшихся и дальних, где-то сохраненное тепло, будто привкус зернышек миндальных. Горечь, руку не останови! Напишу я на железе с ходу той, своей, отчаянной любви: «Непременно приходи в субботу!» Чтобы

зов мой праздничный летел, словно луч над тучею косматой, чтобы напряженнее гудел под нагрузкой этой трансформатор! Кто ты, паренек, что в белый свет выплеснул любовь свою большую? Жалко, под рукою мела нет. Ничего уже не напишу я. Утихает колокол в груди. Осыпает осень позолоту. Ну, а ты-то, Света, приходи — приходи, пожалуйста, в субботу!

Посевная

Как в поле после города просторно! Двоится даль в струящемся тепле. Гудят моторы. Люди сеют зерна — нет ничего прекрасней на земле. Конечно, жаль, что я тут посторонний, хлеб не рощу здесь в поте и труде. Но горстку зерен с собственной ладони рассею я по свежей борозде. Когда шершавым золотистым ситцем здесь нива заволнуется и ты придешь сюда,— пускай заколосится среди пшеницы колос доброты. Еще одно зерно я в землю кину и в город возвращусь… Но не беда — я облако с дождем, как бригантину, отныне стану приводить сюда. Пусть бригантина выйдет из-за чащи и грохнет залпом, пашню напоя, чтоб в новом всходе чисто и щемяще вдруг повторилась молодость твоя…

Плюшевый мишка

Живет у нас медведь комичный, таращит пуговки-глаза. Желтеет, как желток яичный, его короткая ворса. Не прячет лапа черный коготь. Весь мишка плюшевый такой, что каждый гость его потрогать готов ласкательной рукой. Глядишь — профессор, вроде шишка, а перед мишкой тает вдруг: — Ах, симпатяга, ах ты, Мишка, ну, порычи, приятель, вслух! Мы об игрушках мягко судим. Мы отдаем им часть щедрот, которых, если честно, людям в самих себе недостает. И еж спешит убрать иголки, лев обретает нежный бас; и людоеды, злые волки, от страшных бед спасают нас. И дело тут не в мягких плюшах, а, как заметил грамотей, в работе фабрики игрушек по улучшению людей…

«Проснешься — и все переменится…»

Проснешься — и все переменится С утра на небесном току усердно работает мельница и сыплет на землю муку. Уже бесполезны и веники! Объяты порывом благим, все жители города в мельники уходят один за другим. Но завтра вернутся кораблики родных журавлиных флотов, взойдут краснощекие яблоки густых августовских садов. Природа привычной орбитою летит к неизбежной весне. И я не случайно завидую недолгой ее седине…

Два лебедя

Птичьи стаи плыли в небе, пруд казался ледяным. Повстречался белый лебедь с черным родичем своим. Словно вдруг скрестили сабли уголь с белою зимой, темный пепел — с цветом яблонь, летний день — с ночною тьмой. И промолвил лебедь черный: — Ты неплох, мой белый брат. Но прохожие упорно на меня бросают взгляд. Много в мире есть соцветий, много красок и примет. Но всесильней всех на свете, безусловно, черный цвет! Выгнул шею белый лебедь: — Соглашусь с тобой едва ль! Отчего ж узоры лепит снежным кружевом январь? Отчего ж белеют мелом полнолуния блинов и берет начало в белом раскаленность кавунов? Не сумели сговориться, столковаться у пруда. И, взмахнув крылами, птицы разлетелись кто куда. Но

уже качалась в небе туч густая бахрома, и зима, как белый лебедь, опускалась на дома.

Тунгусский метеорит

Сверкнул, пронесся и исчез. И только в радиусе взрыва, где до сих пор повален лес, растут деревья торопливо. Иголки рыжие, как медь, тайга роняет по откосам. Хозяин этих мест, медведь, ведет по ветру мокрым носом. Как тут башкою ни верти, но что-то сдерживает зверя. Он остановлен на пути незримым валом недоверья. Манит обманчивый уют. Нюх об угрозе не сигналит. Но птицы гнезда тут не вьют, как будто смутно что-то знают. Метеорит, велик ли, мал, ученых мучает упрямо: мол, из чего он состоял — из молибдена иль вольфрама? Оставьте это для невежд! Спросите птиц — ответят птицы: «Из смеси страхов и надежд,— О, как нам с ними распроститься?!»

Скворцы

Я не терплю — простите, грешен! — придворной спеси голубей. Мне деревянный мир скворешен куда понятней и родней. По веткам весело пошастав и от людей приняв жилье, не унижает попрошайством скворец достоинство свое. Скворец работою утешен. На нем сверкает серебро: видать, весенний цвет черешен упал на черное перо. Тепло и свет — его отрада. Сберечь и мир открыть птенцу, а больше ничего не надо трудолюбивому скворцу.

Прочти себя

Как зеленеют и весна и лето! Но почему, еще не знаю сам, дар мудрости — серебряного цвета, как снег, приникший к пашням и лесам? Снег лег на камни и на крыши зданий, взмахнуло у виска его крыло — и боль утрат и трепет ожиданий зима переписала набело. Задумчивый, обсыпанный порошей, чтоб знать глубины страсти и тоски, ты заново прочти себя, прохожий, оставя в стороне черновики.

Колдунья

Весны и жгучего июня неузаконенная дочь, жила веселая колдунья, не в силах дар свой превозмочь. Она казалась всем счастливой, не зная слез, не зная зла. Глаза ее, как черносливы, таили тайны ремесла. И в дождь, и вечером погожим она, умея горечь скрыть, своим соседям и прохожим старалась радости дарить. Но серебрился май за маем, промчались сорок две весны. Увы! Ведь мы не замечаем, как одиноки колдуны. Как, в неуменье ненавистном, они, отбросив тайны прочь, себе самим в обычной жизни не в состоянии помочь…

Магия

Зализывая пенные следы, волна о берег плещет то и дело. Таинственная магия воды! Прошли века, а ты не постарела. Давным-давно, предвидя чудеса, мой беспокойный и упрямый пращур долбил бревно, и ставил паруса, и отправлялся в океан шумящий. Хоть знали, что недолго до беды,— вода бывает злая и шальная,— мы шли к воде, селились у воды, стремились по воде на поиск рая… О вечная и звонкая вода! Ты то черна, то снова бирюзова. Пускай, пускай мне слышится всегда мелодия магического зова. Пусть манит голубой атолл меня, где девушки под замершею пальмой загадочно танцуют у огня неторопливый танец ритуальный. Тела их обнаженные черны, но золотятся в отсветах при пляске, и в волосы над ухом вплетены цветы неописуемой окраски. А у костра сидит усталый вождь. Погасла трубка. Размышляет старец, что никуда от смерти не уйдешь — кончается его последний танец. Столпились за его спиной года. А молодость ни в чем не виновата, а молодость прекрасна, как вода, магически зовущая куда-то!