Всадник
Шрифт:
– Он ждет меня! – догадался Апеллес.
– Не дождется, – отрезал созидатель. Он начинал уставать и от своего компаньона, и от вынужденного промедления.
– Ты должен меня убить, – осенило Апеллеса. – Тогда ты убьешь одной стрелой двух рыб: отомстишь за День избавления и вызовешь Онэргапа.
– Апеллес… – Всадник снял маску и посмотрел на художника. – Поезжай-ка ты… в дом гетер под городскую нашу стену. Иди подобру-поздорову в город, в Монастырский переулок. Там, в доме под странной вывеской «Травы живые, сухие, стеклянные и иноземные», ты найдешь жеребца, гипта по имени Ниегуаллат[э]мар и прозвищу Танкредо и доброго трактирщика Эзру. – Апеллес смотрел на созидателя с ненавистью. Тогда тот добавил
– Я помогу тебе биться с Онэргапом, – уверенно сказал Апеллес, неимоверным усилием воли запретив себе оскорбляться словам Всадника.
– Ты не можешь биться со своим небесным покровителем, – возразил Делламорте. – Стрелы не полетят вверх, или случится еще что-нибудь символическое. Ты будешь путаться у меня под ногами и погибнешь просто за компанию.
– Значит, погибну за компанию, – отрезал Апеллес, повернувшись к магистру спиной.
Тогда пришел прилив. Вода пошла вверх, а колыбель – вниз. Прилив слизывал тела убитых и норовил добраться до места, где стояли двое.
– Ты не умеешь летать, – пробормотал Апеллес. – Ты утонешь!
Всадник саркастически улыбался и молчал. Легко вспрыгнув на бортик колыбели и немного пройдя по нему, он уселся, свесив одну ногу, явно намеренный ждать столько, сколько потребуется. Апеллес тоже приготовился ждать: прилив швырнул на последний остававшийся сухим участок мягкого пола его разорванный рисунок, и он склонился над ним, разглядывая карту с самолюбивой нежностью, присущей творцам. Тогда-то Всадник и ударил его по затылку коротко и точно, впихнул автора в план, подобрал его, скатал и сунул за пазуху.
Прилив омыл колыбель и схлынул. Делламорте спрыгнул вниз.
– Ну что ж, – сказал он, – возьми же свою плату, Красный Онэргап. Или мне нужно было убить твоего последнего сына?
8. Al alba vincer'o[56 - «На рассвете я одержу победу» – строчка арии Калафа «Nessun dorma» из оперы Пуччини «Турандот».]
Небо стало еще светлее, затем на нем раскрыли занавес, и взору предстал тандем, похожий на пугающую сценическую декорацию: с одной стороны – невинное и безразличное зимнее солнце, с другой – убийственное божество Красный Онэргап, которого всадник так долго вызывал. Солнце имело сонный, недовольный вид и светило неохотно, как будто его разбудили среди ночи. Да так дело и обстояло – в шесть часов утра зимой солнечное присутствие на небе обычно не требуется. Красный Онэргап с тяжкой неспешностью опустил жуткое плоское лицо вниз и оглядел лежащий под ним город, океан и выжженную колыбель. Вокруг пламенеющих лепестков бессильно, как парализованные ножки актинии, болтались алые огненные руки; почти все они посерели и выглядят мертвыми. Так и не надевший маску Всадник быстро пересчитал недееспособные конечности. Четырнадцать. Тринадцать убитых лучников и Джонар сед Казил, отправившись к отцу, не воскресли. Что ж, созидателю это было только на руку.
Тогда все шары времени, укрепленные на внешней и внутренней стенах Камарга, вспыхнули и засветились болезненным воспаленным светом. Происходившие затем события были странны. Вначале Онэргап, не меняя положения, а лишь чуть загребая своими мерзкими ручками, закатился за солнце и ненадолго пропал. Но вот взгляните: он раскрыл ужасающий рот, плоский, как на эскимосской костяной резьбе, и чуть надкусил солнце, а затем, примерившись, наделся на него всей своей пылающей монетой – и проглотил. Сомкнулась тьма, лишь за спиной у всадника горело слабым куполом время Камарга, а перед ним, прямо посреди ночного неба, полыхал, как горящая в торфяном болоте яма, красный лик страшного бога. «Вот так так, – весело подумал ночной тать, – отступать некуда, позади Камарг!»
Тем временем Онэргап, подкрепившись солнцем, словно вдохнул жизнь в здоровые руки, и они потянулись вниз, распространяя волны
Всадник по-прежнему твердо стоял на бортике колыбели, только теперь на плече у него располагался еще и неведомо как исцелившийся горностай. Нарушитель покоя извлек из воздуха маску – на сей раз черную, как обсидиан, – и надел ее. В глазницах маски светились наконечники сине-серебряных игл, которые Онэргапу так и не удалось погасить век назад.
– Вот прекрасные строчки, мой злокозненный горностай, – сказал всадник негромко, обращаясь к зверьку и чуть склонив голову. – Послушай:
Так Пирр стоял, как изверг на картине,
И, словно чуждый воле и свершенью,
Бездействовал. Но как мы часто видим
Перед грозой молчанье в небе,
Тучи недвижимы, безгласны ветры…
– И земля внизу тиха, как смерть, – ответил горностай негромко. – И вдруг… ужасным громом разодран воздух!
Руки Онэргапа сомкнулись вокруг всадника, но не могли схватить его. Трение огненных пальцев о черную фигуру убийцы издавало громоподобный треск, и Красный Онэргап в ярости закричал. Крик этот был ужасен: никто прежде не слышал, чтоб вечно голодный бог издавал звуки, но сейчас он визжал так, будто наступили на хвост коту размером со вселенную – крик был полон гнева и боли, и Камарг, с ужасом наблюдавший за сменой тьмы и света, в очередной раз за ночь вжался в землю.
– Так, помедлив, – посреди огненной бури продолжал всадник меланхолически (хотя внимательный слушатель, если б он откуда-нибудь взялся, услышал бы в этой декламации макабрическую радость), – Пирра проснувшаяся месть влечет к делам.
И никогда не падали, куя,
На броню Марса молоты Циклопов
Так яростно, как Пирров меч кровавый
Пал на Приама![57 - Всадник, разумеется, цитирует монолог одного из Актеров из «Гамлета» в переводе М. Лозинского.]
Договорив, всадник неуловимо-яростным круговым движением чудесного Торна отсек Онэргапу руки. Вой усилился; страшное божество принялось в агонии кататься по небу, плюясь пламенеющими кусками солнца. Некоторые из них обрушивались в безмятежную холодную воду, кипятя ее, а некоторые – на Камарг, где, подобно ядерным взрывам, без усилий разрушали дома, стены и улицы. Чуть успокоившись, Онэргап, освещавший воды Камарга мертвенной червленью, стал жарить мир адским дыханием: колыбель и многие километры вокруг нее озарились нездоровым мерцанием каленого воздуха. Но всадника в адской печи не было – слившись с горностаем, он пропал. Онэргап прильнул к боку затаившего дыхание Камарга так близко, как мог, бессмысленным взглядом всматриваясь в воды, плавя безжалостным присутствием все живое, что оставалось в них.
Тогда прямо из воды ему ответили голосом, в котором слышалось одобрение:
– Ты война, о Красный Онэргап, и ты ужасен. Но я – время: вперед продвигаясь, миры разрушаю, для их погибели здесь возрастая.
Тогда-то воды объединились в гигантскую ладонь, на одном из пальцев которой как будто блеснул каменьями древний перстень, и с ладони этой полетел навстречу Онэргапу великий черно-белый кит, орка, и белая краска переливалась по его телу жидким серебром вольно и радостно, как быстрый горностай, а в черной маске на морде светились все те же ненавистные синие огни.
Огненный шар отпрянул, попытался найти спасение в глубине сухого воздуха, но было слишком поздно: кит схватил его и принялся трясти, как мяч, без всякого пиетета, играя с ним, подбрасывая и ударяя хвостом, увлекая за собой в воду, еще раз, и еще, и еще, пока Онэргап не исторг солнце, не потерял силы и не погиб окончательно. Кит брезгливо выплюнул шкурку, выполнил в воздухе сальто, приземлился на гостеприимную водную гладь, на прощание наподдал оболочку бога хвостом, отчего та взлетела ввысь и зацепилась шкиркой за одинокое облако, и ушел на глубину.