Всадник

Одина Анна

Рагнерёк фыркнул и помедлил.

– Мог бы, – заговорил он наконец, – но не буду. За признательностью лучше обращаться к собакам, а мы – ненадежные и коварные создания.

Кот подумал еще немного, будто сам не был удовлетворен своим аргументом.

– И потом, – добавил он, – я спас тебе жизнь. Уж, наверное, это можно засчитать за признательность. Прощай, Митя.

С этими словами кот гордо прыгнул вперед с одиннадцатого этажа и серебряной снежинкой слился с пламенным столбом,

составленным из его горящих соплеменников. Столб поднимался к небесам и был так ярок, что Митя зажмурился, а когда открыл глаза, улица за окном уже напустила на себя обычный сонно-утренний вид, и кошек на ней не было. Митя вздохнул и пошел досыпать.

Паркея куском угля располагалась в пространстве. Тогда зажглись звезды. Их жар достигал самых затаенных углов тьмы. Молод, существовавший предвсегда, поднялся ото сна.

Тысячи и тысячи звезд взрывались на Паркее, пробуждая ее, но все-таки не оживляя до конца. Хмурясь, Молод вновь расправил щупальца тьмы и впустил холод. Тогда с нижних пластов явился Эзымайл и обернулся самой первой звездой, еще до Молода. Он взорвался, раскалывая верхние светила, как орехи. Молод с плачем собрал щупальца к углу мира и заснул.

Паркея опять началась. Она горела. Эзымайл приложил хвост ко лбу и стал вращаться вокруг нее.

– Привет, – сказала Паркея ласково.

– Привет, – сказал Эзымайл. – Погладь кота.

Приложение: Митины стихи

Кабацкая

Я родился и вырос в Москве. Здесь ржаная осень.

Тут и хлеба дадут, и по морде, – и всё без спроса;

а Василий, Ивану макушкой едва ли в пояс,

отправляет меньшому гостинец – соколий поезд.

Здесь из старого есть лишь река; как гимнастки лента

она вьется, холодная, узкая (суть memento

не пришедшего к этим далеким чертогам моря).

Две сестры по ней шлют корабли; и она не спорит.

Император разгневанный топчет родные судна;

там, где он, – тишина и фонтан, а вокруг всё людно:

от святого бассейна мосты переводят к раю;

от Нормандии Неман бульвары влекут к трамваю…

За рулем его нет комсомолки. Другие вещи

отрезают нам головы, впрочем, еще похлеще:

скажем, время бесстрастное красным октябрьским краем

отсекает тепло и светло. Мы тогда бросаем

якорь в желтых кафе, в магазинах с чужой одеждой

(здесь, конечно, сам Будда велел рифмовать с надеждой);

но не любим цветное, а любим гореть поярче.

Наш срок службы недолог. Пройти от нуля до старче

лет за двадцать возьмется любой, кто в зрачках вселенных

видит только рубли на фасадах Кремля нетленных.

Как ни странно, и здесь есть Васильевский! хоть не остров —

и не надо, пожалуйста, делать его погостом.

Что

сказать о Москве? Матерятся, увы, до боли.

Черт-те что здесь зимой: на дороги насыплют соли —

и ботинкам ***, всё уныло, любовь неброска.

А вот жили б по-пушкински, было б не так и бродско.

Страттари

Из-под воды я вижу, как птицы

Свободной стрелой рассекают границы,

Движутся волны и мокрые ветры

Швыряют под киль кораблям километры

Я отчим Сан-Марко, палаццо Дукале,

Я тень под гондолой на каждом канале,

Я маска, с костюмом плывущая в паре,

Я дух изначальный, – я демон Страттари.

Минуют века, я же, скованный клятвой

Иду по затерянным…

С князьями волшбы, но их тайные знанья

Не могут уменьшить всей суммы страданья.

Шалью

Шалью, шерстя`ною шалью,

Оренбургским пуховым платком,

Бесконечною синею далью

Или снежным безумным комком

Прокачусь, упаду, расстелюсь,

Отражаясь в воде облаков,

Заведу себя в дверь и вернусь

Отсыпаться под алый альков.

Кружевами сплетая ручьи,

Камнепадом встречая кометы,

Я возьму себе косы ничьи,

Рыбам дам леденцы и конфеты.

И бобра, и гепарда уважить мне

Против шерсти велит рука,

А в утреннем синем и теплом костре

Я зажарю конька-горбунка.

Раскрутившись пращою на самом дне,

Сколотив свой убогий плот,

Я отправлюсь, увидев слезы в окне,

Разогнав нерадивый скот.

Как часам, отекающим с края стола

И идущим быстрее мгновений,

Мне сказали «хула» и сказали «хвала»,

Подарив упаковку сомнений.

Их надув, я взлетаю к шири небес,

Отворяю великий люк.

Я сказал: «Я в хорошее место слез!» —

Дорубая сидячий сук.

Милая

Бодритесь, милая; вам это удается,

Хоть вы печальны, и неровен сердца стук,

И кажется, он вам в лицо смеется,

И мысли обгоняют пальцы рук.

Старайтесь, милая, себе не признаваться,

Что ваши карты вышли все не в масть,

Ведь если так, за них не надо браться,

И проще сразу сдаться и пропасть.

Взгляните, милая, в часах песку осталось

Немного. Ваша исповедь проста.

Но вся та мишура, что вам давалась

С такою легкостью – теперь вам жжет уста.

Простите, милая, но вам платить по счету.

Никто иной вас обуздать не смог —

Но здесь вам не уступят ни на йоту…

Молитесь, милая. Пусть вас услышит Бог.

Дышать

С Божьей помощью прошла ночная стража;

Распахнули окна в тлеющее небо —

Прилетели все, мне кажется, я даже