Всадники
Шрифт:
– Мир тебе, дорогой мой всадник, – ответил Хайдал. – Я вижу, ты продолжаешь спорить и делать ставки, один против всех. Я узнал тебя по этой черте и только потом разглядел лицо.
– И опять я выиграл благодаря тебе. Спасибо тебе за это, – сказал Уроз.
Хайдал слегка пожал плечами, да так быстро, что если бы не ружье, качнувшееся у него за спиной, Уроз и не заметил бы этого движения.
– Ты расплатишься со мной, когда я заеду в ваши степи и поставлю на тебя в споре во время большого бузкаши.
Услышав это, Уроз вновь
– Ты что, разве не видишь?
– Что не видишь? Сломанную ногу, что ли? – воскликнул Хайдал и коротко усмехнулся. – Да брось ты! Ты вроде моего барашка. Из недостатка ты сделаешь преимущество.
Хайдал был так высок, что лоб его был очень близко, почти на уровне лица Уроза, и тот увидел, как на какую-то долю секунды, за насмешливым, жестоким взглядом, за спесивой позой возник другой человек, надежный, способный на искреннюю дружбу. И ему стало хорошо, хотя сам он ни за что бы не признался в этом. Однако самым естественным и как бы случайным движением тот все же заставил Джехола сместиться на обочину дороги.
– Спасибо от имени жениха, о дорогой моему сердцу всадник, – крикнул Хайдал, – у него, небось, кровь кипит, как вода в раскаленном самоваре.
– Он твой друг? – осведомился Уроз.
– Не больше, чем твой, – ответил Хайдал. – Когда я повстречал их на пути, мне стало жаль, что у них так уныло играет бубен. И я стал им играть как у нас, в стороне восточных перевалов. И жених поклялся, что его счастье будет неполным, если я не приду к ним на свадьбу. И я подумал о жареных барашках, о плове с пряностями, о меде, о фруктах, услаждающих рот после острых пряностей, о песнях и танцах. Эге-гей!
Глаза и зубы Хайдала сверкали. И предчувствие всеобщего веселья, передаваемого от одного к другому, превращающего собрание людей в костер, где сердца горят огнем, а тела превращаются в пылающий хворост, вызывали у него ритмичные, резкие движения, от которых трепетало все тело.
– Эге-гей! В путь, друзья! – крикнул Хайдал. – Эге-гей!
Он заложил в рот два пальца и свистнул так, что Урозу вспомнился посвист зимней бури в далекой степи, когда во тьме демоны дуют в свои трубы-раковины, чтобы вызвать метель и ночной ураган.
Джехол и конь жениха попытались было встать на дыбы, но всадники сумели их удержать. Однако большой серый мул остался без присмотра. Перепуганный свистом, он, со всеми мешками и вьюками, кинулся вперед, прямо на Хайдала, поднявшего бубен над головой, и на танцоров, замкнувших хоровод. Парни схватили его за уши, за вьюки, за хвост. Все это под громкий смех и крики. Но Хайдал хриплым от гнева голосом спросил у Мокки:
– Почему ты, глупый саис, оставил скотину без присмотра, почему она тут мешает нашему веселью?
– Это не он должен был следить, – сказал Уроз.
– А кто? – крикнул Хайдал.
– Служанка, – отвечал Уроз.
– Эта женщина… причем такого низкого происхождения… и это она посмела недосмотреть? – спросил Хайдал, не столько рассерженный, сколько удивленный.
– Воистину, – отозвался Уроз.
Один
– Служила бы ты у меня, я шкуру бы с тебя спустил.
С перепугу Зирех оглянулась на Уроза. От страха во взгляде ее появилось что-то детское, невинное. Странное тепло вдруг разлилось по чреслам Уроза. Он бросил Хайдалу свою плетку со словами:
– На, накажи ее за меня.
Со всей силы и со всей высоты своего роста тот обрушил на спину Зирех толстую ременную плеть со свинцовыми шариками на концах. От сильного удара та упала на колени. Второй удар пришелся на поясницу.
– Хватит! Хватит! – кричал Мокки.
Только это он и мог себе позволить. Его держали за руки несколько парней. Трижды Хайдал ударил Зирех. Нагайка порвала тонкий ситец платья. Уроз не шевелился. Только веки и ноздри его едва заметно подрагивали.
Наконец Хайдал вернул ему плетку. Однако, поднимаясь, Зирех направила пылающий беспощадной ненавистью взгляд свой не на него, а на Уроза.
– Эге-гей! Где мой бубен! – крикнул Хайдал.
Он опять сверкнул зубами и запел хриплым голосом свою ритмичную песню. Плечи его плясали. Конь жениха фыркнул и двинулся дальше. Хоровод продолжил свой путь под мерный рокот бубна, веселыми раскатами сопровождавшего прыжки молодых людей. И пыль снова рыжим пологом завесила свадебный кортеж.
Когда была вода и дров для костра хватало, – а в долине Бамиана того и другого было в достатке, – Уроз обычно делал остановку лишь после того, как серые сумерки переходили в темную ночь. В тот вечер это правило не было соблюдено.
Солнце еще не село за высокие горы, темневшие на западе, когда, переправившись через ручей, Зирех легла на берег, чтобы охладить кровавые рубцы на спине и груди, оставленные Хайдалом. Саис остановил Джехола, чтобы подождать Зирех. А Уроз вдруг почувствовал, что все его тело взмолилось с просьбой не ехать дальше. Это не было следствием боли или усталости. Действие лечения и мазей, примененных врачевателем, еще продолжалось. Но какое-то глубокое и настойчивое томление, проникающее до мозга костей, требовало немедленного расслабления в тепле, покое и мягком забытьи. «К чему откладывать стоянку? – подумал Уроз. – Спешить некуда. Место подходит вполне: ручей… луг у самой дороги… Кругом кустарники. И все необходимое для роскошной стоянки под рукой – стоит только развьючить мула».
– Поставь юрту! – велел Уроз саису. – И чтобы моя постель была пышной, мягкой и теплой! Хочу этой ночью спать, как эмир.
Мокки перепрыгнул через ручей, помог Зирех подняться. Намокший верх порванного платья прилипал к ее телу, будто покрытая цветной татуировкой кожа.
– Слышала, что сказал Уроз? – тихо спросил Мокки у Зирех.
– Слышала, – прошептала Зирех, и пересохшие губы искривились от ненависти. – Ему будет хорошо спаться, я тебя уверяю. Ни у кого, как ты знаешь, не бывает такого хорошего сна, как у покойника.