Все и девочка

Авдошин Владимир

Зато бабушка ни какие-такие теории не влезала, а умела в начале строительства кашеварить, а когда началась дачная жизнь – о, счастье русской крестьянки! – и в третий раз просто и естественно войти в крестьянский календарь. После Голубцова и двора на Околоточной с тополем посередине она перешла к дачному участку старшей дочери, где встречалась и разговаривала каждый день с молочницей из соседней деревни Вороново, Про её коров, качество сена в этом году, про их жизнь, кто куда ездит из деревни работать, плюс три литра молока на поправку здоровья внучки – обязательно.

И меня удивляло, как мирно они сидят на лавочке. Неспешно так, по-крестьянски, разговаривают.

И образ её остался, и слова остались в памяти: «Как ты себя ведешь! Что люди-то скажут?» – когда я по березам лазила и не хотела подарить тряпичную лису деревенской девочке. «Да, не играю ею, а отдать не хочу!» И вообще, я даже не догадывалась, что мама, чего бы там ни говорили мне, что дачу она завела для меня, на самом деле завела её и для бабушки. Вывозить её на воздух тоже было нужно. А тогда я считала, что дача исключительно для меня и я могу не отвечать на упреки бабушки. Несмотря на это, я больше дружила и общалась с бабушкой, чем с вечно командированной матерью.

А вообще я всё более и более ловила себя на мысли: «Да ну вас всех, взрослые, не до вас». У нас с подругами были дела лазать по деревьям, дачные игры, которые всех восхищали обычаем ходить в гости и самозабвенно играть у каждого на участке. Не сравнить с коммунальной квартирой, где ты сидишь на замке в комнате. Конечно, на дачах – «контингент», как взрослые говорят. Всё ПИ-2, только отделы разные. Опять же матери нас сдруживать ходили. Две мои подруги детства – оттуда. Имнашвили и Таль. В городе они далеко от меня, к ним не находишься. А тут – рядом. А в городе рядом только Генка. Фр-р!

С Имнашвили мы проволочный телефон устроили. С Наташей «Войну и мир» про любовь Наташи Р. читали. Да, всего было много.

Часть II

Самосознание и чувства

Глава 1

Папина библиотека

Детство я провела у бабушки на Околоточной, что недалеко от Савеловской железной дороги, по которой можно было доехать до её родной деревни. Память об этом грела бабушку. А со школы я переехала на Фасадную, в центр города, и ближе узнала папу.

Когда входишь в нашу комнату, сначала проходишь соседскую – бе-е-е! это Генке! – навстречу в опережающую большое окно, в котором на хорошем фокусном расстоянии стоит сталинский извод кремлевской башни – здание МИДа. Это всегда первое впечатление от нашей комнаты. А второе – мамин светлый с зеркалом шкаф слева. А на нем – походный чемодан папы и горн. А может, труба? Точного названия этой штуки я не знала, а употребления и тем более, пока из Сибири спустя несколько лет к нам не приехал товарищ юности отца. Рожок была его фамилия. Они сначала разговаривали между собой о таких вещах, о каких про папу я не знала. Не думала даже и не гадала, как говорит бабушка. Оказывается, папа-то мой – когда-то взаправду был маленьким. А я думала, что он подыгрывает мне, так говоря. А вот этот самый Рожок помнил, что папа был маленький, и они опять начали вспоминать про всё сразу, бурно, то задерживаясь надолго на одной теме, то пробегая её скороговоркой. Но всё-таки, как я поняла позже, они останавливались на двух болезненных темах: гибель папиного брата в Первую мировую и первый брак папы.

У папы была большая библиотека. В безупречном книжном шкафу за стеклянными дверцами стояла классическая литература. Конечно, там была «Война и мир». И после летних каникул, придя из школы, я продолжила разыскания про Наташу Ростову самостоятельно. Я удивилась, что,

оказывается, после подростковой, ни к чему не приведшей любви к Борису, идет жуткий – не устоять! – соблазн её Анатолем Куракиным, хлыщем и ловеласом. Все видят это, а Наташа этого не видит. И так боязно, что вот-вот она может уронить себя по наивности. И если бы не Пьер, наипреданнейший друг, – ах, какой молодец! – я даже не знаю, что бы с ней могло быть. От нее отвернулись бы все люди.

А современных книжек у папы не было ни одной. Кроме, как я уже упоминала, журнала «Америка», из которого я – ну, маленькая была – выдернула последнюю страницу с бабочками.

А у моей любимой подруги Кутиной, наоборот, классики не было, а была сплошь современная литература, которая валялась у нее на письменной столе, а также был шкаф (ну как же – мама – продавец «Гастронома»!) с современным отодвигаемым стеклом, темной полировки и в нем оранжево алели двадцать томов «Библиотеки пионера», папины (инженер завода) тома «ЖЗЛ» и «Пламенные революционеры». Мама, не имея образования и влюбившись в инженера, очень хотела дать детям современное образование и возможности её, как продавца «Гастронома», были незаурядными. Вся подписка на «Библиотеку пионера» – тогда это было фантастически!

Может быть, эти книги и были однообразны, но я брала их у подруги и читала все подряд и никакого однообразия не замечала, поскольку проблема, поднимаемая в них, меня, если честно, очень волновала. Наоборот, я была рада, что и в следующей книге с другими героями, и в следующей с третьими героями, проблема повторялась, а значит, она не случайна, не надуманна, значит, многие с ней встречались и как-то для себя её решали.

«А что если и мне придется эту проблему решать?» – думала я, глядя в окно на острые шпили по бокам высотки. Вот если, например, ты готовишься к большому общественно-политическому поприщу и уже в школе прочерчиваешь себе путь ответработника и если, допустим, твои родители – папа и мама – не разделят решение нашей партии? Партия с тобой с самого детства в лице энергичного Никиты Сергеича на портретах в детском саду и школе. Как он умел заразительно говорить и, безусловно, искренне – улыбаться! Верилось, да, верилось, – через двадцать лет мы будем жить в светлом будущем. И вот мои родители, например, не разделят этих долгожданных решений. Что мне делать, если спросят, на общекомсомольском собрании при вступлении в комсомол? Надо ли мне промолчать на собрании или выступить против них?

Головой я понимала, что да, надо будет отступиться от родителей. А сердце говорило: «Жалко, особенно маму». Вдруг её домой за это не пустят? Ведь раньше, говорят, не пускали. Как же быть? Выходит, она не приедет из командировки, я не встречу её, не сяду к ней на колени, как маленькая, и не буду долго-долго, целый вечер, говорить с ней, закрывшись наглухо от соседей и не зажигая света? Полумрак стушевывает разницу лет и разницу опыта, и можно говорить почти как подруги, и это волнительно и приятно, что мама – моя подруга.

И я чувствовала, что то ясное и стройное, что говорилось в школе – «Вы все пионеры и все Павлики Морозовы наших дней», чему я была готова следовать в школе, обрастало личными деталями и какими-то оговоркам дома, всё у меня в голове путалось, и я не знала, на что решиться.

А татарин Вагиф в восьмом классе на собрании высказал другую точку зрения. Он считал это доносительством на родителей: «Если бы я донес, их бы упекли, и мы бы не выжили. Нам пришлось бежать из своей деревни, и мы прибежали в город, а если бы не сбежали – не выжили бы».