Всё и сразу
Шрифт:
Как только возвращаюсь домой, делаю вид, будто набираю номер, зная, что он в кухне и все слышит:
– И можно узнать, платить-то вы когда собираетесь? Почему мне каждый раз приходится унижаться? Семь месяцев прошло, скажите спасибо, что я на вас адвокатов не натравил! Переводите уже деньги, и покончим с этим!
Сую телефон в карман, иду в кухню, а он там яблоки печет. Оборачивается:
– У нотариуса Лоренци есть хорошие адвокаты, если нужно.
– Всё, решили уже.
– Десять четыреста.
– Почти всё.
– А помимо них
– Порядок.
– С деньгами, я имею в виду.
– Преподавание в университете, как только лето кончится.
– А до лета?
– За прошлые месяцы уже заплатили. Ну ты сегодня дал, всю грозу на себя принял.
Бормочет телевизор, первый канал, он достает из духовки противень.
– Может, на кладбище съездим?
Дождь так и льет, а ему все нипочем. Размашистым шагом выходит из дома, забирается в «пятерку», я, прикрываясь руками, влезаю следом.
Оставив позади Ина Каза, мы ползем по виа Мареккьезе до самого Спадароло, а там, за школой, сворачиваем к первому холму. «Рено» едва тянет пятьдесят, и на разгоне мы от натуги аж языки высовываем, стараясь ему помочь. Веет сыростью, среди пшеницы видны маки и мальвы, на заднем сиденье лежит букетик полевых цветов. Он говорит, собрал в Монтескудо, а в гараже в воду поставил. Только я их в гараже не видел.
Паркуемся прямо у железных ворот, он выходит первым, уже с цветами, и ждет, пока я достану из багажника зонтик. Крестится: во имя Отца… После похорон мы еще ни разу не бывали на кладбище вместе.
Ее могила возле колумбария, поближе к родителям, подъем туда по узкой лестнице. На фотографии она смеется, но как-то натужно.
Он выскакивает из-под зонта и, сбегав к питьевому фонтанчику, наполняет лейку. Потом убирает засохшие цветы, ставит букетик из Монтескудо, доливает воды, протирает тряпкой надгробие. Суетливо отступив на шаг, встает боком, будто собирается уйти. Ан нет, снова подходит к ней, касается пальцами фотографии, что-то говорит. Что именно – я не знаю.
– А ты, Сандрин? Ты что с миллионом сделаешь? – Закурив, он неторопливо катит в сторону холма в Спадароло. Домой, ясное дело, не хочется, тем более что вышедшее солнце гонит сырость прочь.
– Часть в банк положу. – Я тоже расслабленно откидываюсь на сиденье. – Остальное на Лондон.
– Опять этот Лондон…
– Ну, у тебя Монтескудо, у меня – Лондон.
– Англичане – те еще засранцы.
– Тебе-то почем знать?
– Уж лондонцы – точно.
– Тот вежливый мужик с завода – лондонец.
– Так он ведь знал, что с тобой кучу бабла огребет.
– Ничего он не знал.
«Пятерка» уже карабкается на крутой склон в Ковиньяно.
– Я считаю, тому мужику явно намекнули, что на тебе можно хорошие деньги сделать.
– И кто же?
– Ну…
– Что тогда языком треплешь?
– А с чего бы иначе этой большой шишке лично открывать дверь пацану из Римини, который ему про фламинго на протезах рассказывает?
–
– А я?
– Ой, молчи лучше.
– Так кто я?
– Уж кто есть.
– Кто?
– Вы другое поколение.
– Какое еще другое?
– Да иди ты.
– Что это вообще значит – другое поколение?
– Все, хватит.
– Что с нами не так? Какие мы?
– До хрена осторожные.
Эта сторона холма в тени, и он сбрасывает скорость, чтобы привыкли глаза. Даже сигарету тушит.
– Фламинго на протезах… Ладно, колись, что за идею ты подкинул лондонской шишке?
– Нет.
– Ну же, колись!
– Поколение благоразумных, «как бы чего не вышло».
– И в чем же наше благоразумие?
– В том, что бляха железнодорожника для вас – предел мечтаний.
– Ну, а для тебя?
– А что для меня?
– А то! Сам-то ты часто рисковал, Сандро?
– Да уж побольше твоего.
– И в чем? Выбирая себе женщину? Создавая семью? Оформляя кредит?
– Бляха железнодорожника. Предел мечтаний.
– Ах да, ты же у нас рисковый картежник!
– Тут меня высади. – Я хлопаю ладонью по стеклу.
– Прекрати.
– Тут, сказал, высади!
А он знай себе на газ давит. Подбородок к груди, пальцы сжаты на рычаге передачи.
– Давай, расскажи мне про фламинго. В чем была идея, которую ты подкинул той лондонской шишке?
– Любите вы всех судить.
– Ладно, давай, не томи.
– «Мы все – фламинго», – рычу я.
– Там еще был один, который протез задирал вместо ноги, – вспоминает он, потом, заложив крюк, проезжает мимо бывшей дискотеки «Парадизо» и, сбросив скорость, заглядывает в ее заброшенный садик. – И что сделал этот толстосум, увидев тебя у дверей?
– Сам знаешь.
– Что-то не припоминаю.
– Он был не сильно приветлив. Я сказал, что у меня есть кое-какая идейка для его компании.
– И дальше что?
– Сам знаешь.
– Ну же, что дальше?
– Дальше он пригласил меня выпить кофе.
– А через полгода мама собрала всех перед телевизором. Человек пятьдесят, наверное, обзвонила: сегодня у Сандро реклама, работу Сандро по телевизору покажут, говорит. – Он поправляет зеркало заднего вида. – У тебя же всегда так, сказано – сделано, а, Сандрин?
– Ну тебя… Давай-ка прогуляемся лучше.
Мы идем вдоль берега, от пляжа № 5 к пляжу № 33: повсюду местные в нетерпеливом ожидании чудного лета – кто в маечке, а кто уже в купальнике, некоторые заходят в воду, хотя море еще неспокойное, а вдалеке по-прежнему громыхает. Но южнее, над торчащим рогом Габичче, уже развиднелось, и мы упрямо топаем вперед нашей романьольской походкой – не слишком быстрой и не слишком вялой, запрокинув головы и высоко поднимая ноги. Потом он вдруг, встав как вкопанный, начинает заваливаться вперед и руку ко мне тянет, пока наконец не хватается и не позволяет себя поддержать.