Шрифт:
Светлане, Софье, Евгении и Анастасии посвящается (смайлик улыбочка)
Всё написанное ниже – бездоказательные истории, а значит, выдумка. Узнавание кого то или чего то – результат сугубо личного жизненного опыта читателя (смайлик задумчивый)
Харон и мэр
Ах, какая пошлость – умирать, лёжа в постели, от какой-нибудь долгой болезни, измучив близких и соседей затянувшимся прощанием со всеми сопутствующими кормлениями с ложечки, выносом утки и капризами всё никак не умирающего. То ли дело смерть быстрая, яркая, такая, чтобы разговоров потом
Примерно так размышлял глава города N, просматривая новости о себе в местной городской и даже областной прессе. Платон Ефимович, а именно так звали всенародно избранного мэра славного, с богатой историей города, относился к той редкой породе людей, которые уже при жизни без всякого стеснения считают себя личностями незаурядными, знаменитыми и даже, чего уж там стесняться, по-своему великими и даже историческими. Его комната отдыха, что находилась аккурат за массивным начальственным столом в просторном кабинете, была сверху донизу увешана грамотами, благодарственными письмами и фотографиями хозяина в рамках – весь этот антураж словно подчеркивал его исторический масштаб и величие.
Проглядев публикации, в каждой из которых на главу города также смотрела его родная физиономия во всех ракурсах и трудовых эмоциях, Платон Ефимович откинулся всем своим начальственным телом на спинку кожаного дивана и снова задумался о смерти. Не сказать, что он чувствовал что-то этакое тревожное, или был уже стар, или неизлечимо болен, но очень ему хотелось новых ощущений. Тщеславие пресытилось лестью подчиненных, восторгами и завистью граждан. Сказать о всенародной любви к мэру, пожалуй, было бы преувеличением, но Платон Ефимович давно уже привык не замечать недовольных и списывать всё на человеческую глупость и пошлость тех представителей общества, что периодически пытались его критиковать и ругать в Интернете.
За два своих мэрских срока он давно победил политических врагов, его позиции в области и в Москве казались незыблемыми, да и сама Москва уже маячила на горизонте сквозь призму депутатского кресла или значка сенатора. Но это всё было уже скучно и лишено той радости, гордости и душевного удовольствия, что он ощущал, например, на своих первых выборах, или на второй инаугурации, или, скажем, после переезда в шикарный особняк в Сосновом Бору и покупки первой, маленькой речной яхты.
«„Я, Платон Ефимович, всего в этой жизни добился сам! Помнится, сидя у маменьки на руках, я в полтора года от роду абсолютно самостоятельно расстегнул её блузку, достал своими маленькими и слабыми ручонками тяжёлую грудь и насосался материнского молока…” – Именно так я начну свои мемуары, которые буду подписывать собственноручно во время аншлага на презентации, – думал после обеда разомлевший на диване градоначальник. – И всё-таки историческая личность не может умереть, как умирает простонародье! Вот возьмёт мои мемуары, например, пытливый студент, может быть, даже иностранный, желающий понять историческую личность из славного города N, а там в предисловии к новому изданию – что? Умер от инфаркта? После продолжительной болезни от нас ушел? Последние годы жизни был парализован и диктовал воспоминания близким? Не-е-е-е-т! Вот люди умирают красиво, на войне, например, совершая подвиг! Или спасая кого-то на пожаре! Или вот прямо во время выступления перед депутатами города с участием депутатов Государственной Думы и губернатора! Или после нападения подлых врагов народа, или из-за отравления иностранными шпионами… – Платон Ефимович представил себе текст из будущий книги серии „Жизнь замечательных людей”: – „Масштаб исторической личности Платона Ефимовича, его способности стратегически мыслить подчёркивает его смерть, подобная смерти великого…”» – Здесь мысль словно запнулась, а Платон Ефимович судорожно начал перебирать имена великих мыслителей, потом великих правителей, которые были одновременно и мыслителями, потом мыслителей, правителей и писателей – таких же многогранных, как он сам.
За этим занятием мэр города не заметил, как дверь его комнаты отворилась и кто-то вошёл. Только на расстоянии вытянутой руки от своего блаженно разомлевшего послеобеденного лица мэр увидел нечто,
Онемев и прижав моментально вспотевшую ладонь к груди, Платон Ефимович рассматривал существо, похожее на старика со всклокоченной бородой и с нечеловеческими горящими глазами, в плаще до пят. Старик тоже молчал, пронизывая градоначальника взглядом насквозь, словно рентгеновскими лучами. И вдруг, раскрыв свой безобразный, обрамлённый клочковатой бородой рот, прорычал:
– Было бы кого тут консультировать! Гоняют меня к таким уродам!
– Я-а-а-а не урод, вообще то… – не своим голосом промычал мэр в ответ. – Как вы сюда попали? Почему не доложили? Вы кто?
– Конь в пальто! – Огрызнулся старик. – Хароном меня зовут, паромщик я для умерших! Слушаю тебя!
– К-к-к-каких умерших? Я ж-ж-ж-живой, меня не надо никуда перевозить!.. – сползая по стене и сбивая своей массивной, заплывшей жиром тушей рамки с грамотами и фотографиями со стены, проблеяла несостоявшаяся историческая личность. – Что вам нужно?
– Велено показать тебе, кого перевозил, чтобы ты выбрал, – всё так же нетерпеливо и будто уже насмешливо, без всякого уважения к должности собеседника проворчал старик. – Но имей в виду, кого бы из великих ты ни выбрал, твоя собственная смерть должна хоть как-то соответствовать твоему характеру или привычкам. Совсем постороннюю смерть просить не положено! А я инструкции не нарушаю!
– К-к-к-каких умерших? Я ж-ж-ж-живой, меня не надо никуда перевозить!.. – сползая по стене и сбивая своей массивной, заплывшей жиром тушей рамки с грамотами и фотографиями со стены, проблеяла несостоявшаяся историческая личность. – Что вам нужно?
Сидя на спинке дивана среди попадавших рамок и по-прежнему прижимая потные ладони к груди, Платон Ефимович вдруг понял, что всё происходящее сейчас он нажелал себе сам и желание его исполняется! В то же время мэр города N, слегка оправившись от испуга, подумал о том, что это уникальный шанс и очередная удача, которая выпала не кому попало, а только исключительной, исторической личности, то есть ему. Эта мысль, несмотря на страх, наполнила душу градоначальника таким сладким, уже подзабытым чувством собственного величия, какого он не испытывал со дня второй своей инаугурации, после зачитывания со сцены поздравительной телеграммы от премьер-министра. Глава города подсобрался, взял себя в руки и, как бы прощупывая ситуацию, точно на переговорах по созданию депутатских фракций в городской думе, произнёс:
– То есть я могу выбрать кого угодно из великих представителей человечества, но вы меня пока никуда не перевозите, та-а-ак, да?
– Та-а-ак, да, – словно подражая осторожному вопросу и пародируя интонацию мэра, ответил Харон. – Только выбор должен быть обоснован твоим характером или биографией! Скажи мне, в чём ты велик, и я помогу тебе выбрать Великого. Ваши смерти будут похожи, как две капли воды!
Мэр окончательно перестал бояться, приосанился и начал думать, поглядывая на рамки с фотографиями себя любимого на противоположной стене. Думать о себе было привычно и приятно. На лице Платона Ефимовича даже образовалось нечто похожее на улыбку, и нос невольно задрался вверх.
– Уважаемый Харон, вы из античного греческого мира, а меня не зря родители назвали Платоном! Может быть, я умру, как кто-то из великих мыслителей античности, которых человечество помнит и читает уже полторы тысячи лет? А?
– А сам ты что написал? – спросил Харон, почёсывая узловатыми, задубевшими скрюченными пальцами всклокоченную бороду.
Вопрос застал мэра врасплох.
– Э-э-э… М-м-м… А! Я… я был в нашем городском театре на встрече с труппой и сделал целый ряд очень правильных и точных замечаний по одной пьесе! После моей критики – режиссер мне сам рассказывал – в постановку сразу же были внесены изменения!