Вслед за тобой
Шрифт:
Синтия чуть-чуть отстранилась, подняла голову и, наморщив лоб, посмотрела на него.
— Наверное, юнцы вообще не осознают этого чувства.
— Мы и сейчас не старики. Дай подумать, тебе в следующем месяце — двадцать один, а мне в январе — девятнадцать.
— Достаточно взрослые, можем сами принимать решения! — воскликнул юноша пылко и уверенно.
— Конечно. — Синтия придвинулась к нему ближе. — И вообще, что они понимают? Каркают, причитают, попрекают кровным родством. Что мы можем поделать, если мы двоюродные, но любим друг друга?
—
Ах, Питер, Питер!.. Думая о «Березах», как же не думать о нем? И воспоминания нахлынули потоком, словно ушедшее вернулось.
Вот Питер будит ее ранним осенним утром, и они отправляются поглядеть охоту на лисиц…
Вот он приезжает на школьные каникулы и высокомерно заявляет, что Ходжсон-старший терпеть не может девчонок. И это так обидно! Усевшись на подоконник в библиотеке, Синтия горько плачет в одиночестве…
Этот широкий подоконник, выложенный подушками, связан и с другими минутами, полными нежности и любви.
Вот здесь, за старинными вышитыми портьерами, Питер — ему недавно исполнился двадцать один год — просит ее выйти за него замуж. Опустив в застенчивости глаза, он перебирает ее пальцы, шепчет, как мечтает жениться на ней. И она слушает, не дыша, полная немыслимого счастья. Питер!.. Питер!.. Разве нужно просить согласия, ждать ответа! Ведь она всегда любила его, с детства, с того самого дня, когда Питера взяли к ним на воспитание после смерти его родителей. Наконец, он взглянул на нее, и увидел на ее лице все, что хотел узнать.
— Моя любимая… — еле слышно вымолвил он.
И они целовались в первый раз — быстро, жадно, неумело. Пугающая, невыразимая страсть!..
Питер! Каждый камень, кирпич, каждый уголок дома повторял его имя. Избавится ли она когда-нибудь от тоски и одиночества? И надо ли пытаться? Бессмысленно. Всю войну и потом в ней жила надежда побороть страдание. После Дня Победы Синтия перевелась в военный госпиталь в Индию. Там с головой ушла в работу, всегда брала на себя самые тяжелые обязанности, но, постепенно, к великому огорчению, поняла, что ей не по плечу чрезмерная нагрузка. Она попросту надорвалась. В результате — демобилизация и возвращение в Англию — навсегда. Дальнейшая жизнь в усадьбе в полном одиночестве! Но где еще могла Синтия найти приют, как не в «Березах»? Надо вновь обрести силы и здоровье под родным кровом.
Отца больше нет, однако смерть эта значила для нее так мало, что в глубине души ей было стыдно за свое полное безразличие к утрате. Полковник Морроу всегда был в жизни дочери лишь строгим наставником, облеченным какой-то неведомой властью. Это он не дал сбыться ее заветной мечте: расстроил их свадьбу, убедив Питера, когда разразилась война, что теперь не время для женитьбы. Отцу нет прощения, казалось тогда Синтии. Теперь и ненависти к нему не осталось. Он был в ее памяти как полузабытая тень.
Мать, наверно, поняла бы. Будь она жива, все могло обернуться по-иному, но матери не стало, прежде чем дочь успела посвятить ее в свои с Питером планы.
Задолго до смерти
Оставался только Питер, никого больше у нее не было. Он заменил всех — отца, мать, братьев и сестер. А потом стал ее возлюбленным. О, Питер, Питер!.. Неужели прошлое так и не отпустит, настойчиво преследуя даже теперь, по прошествии восьми лет?
— Легко понять мисс Морроу, если она не пожелает расстаться с «Березами»…
Эти слова вызвали у Синтии негодование. Где ему понять ее чувства? Самодовольный рыжеволосый красавец, для которого жизнь, похоже, — веселая шутка. Лишь только радостно-говорливый мистер Даллас и его клиент появились на террасе, Шелфорд уже держался так, будто это новый хозяин. Когда он увидел Синтию, глаза у него насмешливо блеснули, и Синтия испытала странное тяжелое чувство, похожее на подступающий неконтролируемый гнев.
Да, она сразу же возненавидела Роберта Шелфорда, в особенности, когда он стал восхищаться усадьбой и сказал, что мечтает ее купить. Не помогло и его обещание восстановить здесь все в былой красе.
Откуда ему знать, как все было? Пусть даже на клумбах выполют сорняки, подстригут газоны, и они снова станут зеленым бархатом, пусть приведут в порядок аллеи, искореженные гусеницами танков и колесами тяжелых грузовиков — Шелфорду не понять души этого места.
Верно, дом в запустении, камины разрушены, стены облупились, ступени лестниц продавлены, окна выбиты, но даже так «Березы» все равно сохранили свое очарование, и было невыносимо, что чужой человек, покупающий просто жилье, дом, рассуждает о прежней красоте усадьбы.
Поэтому Синтия и высказала помимо воли то, что рвалось из сердца, когда пришло время ставить подпись на бумагах и в смущении от собственного поступка быстро встала и отошла к окну.
В гостиной воцарилась тишина — видимо, Шелфорд сделал адвокату знак воздержаться на время от дальнейшего разговора.
Мистер Даллас, известный говорун, не преминул бы, конечно, продолжить свои попытки урезонить ее, убедить согласиться для собственного же блага, а Роберт Шелфорд жестом или взглядом остановил его. На каком, собственно, основании? Даллас хочет привести свои доводы — пусть. Она резко обернулась.
— Я все обдумала, — заявила она твердо. — «Березы» я продам, но виллу «Дауэр Хаус» оставляю за собой, буду в ней жить.
Адвокат вздохнул и, видимо, начал прикидывать в уме, какую часть всей суммы за усадьбу может составить стоимость виллы.
Роберт Шелфорд лишь улыбнулся. Он сидел, удобно откинувшись на спинку кресла, сохраняя полное спокойствие.
— Я согласен, — сказал он. — Даллас, не затрудняйтесь подсчетами, условие не меняет моих намерений.