Вслух про себя
Шрифт:
…Не стоит обижаться на читателя, если он не твёрдо заучил фамилию автора. В фамилии какой толк?.. Важнее, чтобы он запомнил книгу.
Как-то я, ожидая начала киносеанса, сидел на скамейке у одного из перекрёстков больших аллей столичного Парка культуры и отдыха имени Горького. Сидел, читал газету. Солнце светило из-за спины. И вдруг оттуда наползли две тени. Одна длинная, другая покороче. Не оглядываясь, я пригласил:
— Ну что вы там хоронитесь на задворках? Заходите с парадного крыльца.
Передо мной появились
– Здравствуйте. Мы вас знаем.
— Очень хорошо. А откуда вы меня знаете?
Тут вдруг обе сметались — по-видимому, забыли, как меня величают.
— Вы… этот… — пробормотала высокая. — Вы… Кондуит.
Коротенькая сердито дёрнула её за юбку и поспешно поправила:
— Лев Кондуит!
А сколько раз уже приходилось мне при встречах где-нибудь в школе слышать:
— Здравствуйте, Лев Швамбраныч!..
Но однажды получилось и так. Мы с Сергеем Михалковым приехали в 22-й детский дом Москвы за Таганской площадью, чтобы принять шефство над ребятами. Мы немножко опоздали, и детей уже уложили на ночь. Однако директор детдома, симпатичная и радушная женщина, предложила нам пройти в одну из спален, где ребята постарше ещё не заснули.
— Ну вот, мальчики, — с некоторой торжественностью объявила директор, вводя нас в комнату и зажигая свет. — Видите, писатели не обманули вас. Они приехали. Вы их, конечно, все хорошо знаете. Вот это кто? — Она показала на Михалкова. — Это Сергей… Ну?..
— Михалков, — ответили из разных углов.
— Правильно, — сказала директор. — А это? — Она указала на меня. — Это… Лев…
— Толстой! — послышалось из-под нескольких приподнявшихся одеял.
…Заканчиваю одну из читательских конференций в районной детской библиотеке.
— Ну, про что же ещё вам написать, ребята? Поднимается, вытянув руку вверх, мрачноватый паренек:
— Напишите про Робинзона Крузо.
— Погоди, дорогой мой… Ведь это когда ещё книга написана! Зачем же ещё раз писать?
— Ничего. Вы напишите сами ещё раз. А то у нас в библиотеке только один экземпляр, и нам на дом не дают.
А после читательской конференции по трём моим книгам, когда я уже выходил из школы, какой-то мальчонка, всё время скромно следовавший за мной в некотором отдалении, вдруг, видно, решился, забежал вперёд, обернулся и, обмирая от уважения, спросил:
— А это, значит, про чего мы обсуждали, вы все сами написали? Здорово! — Помолчал мечтательно, зажмурился, мотнул головой и добавил убеждённо: — Сейчас, как домой приедете, ещё про чего-нибудь напишете?.. Да?
И было видно, что он ясно представляет себе: вот вернусь домой, сниму пальто и шляпу, сяду за стол, выну чистую бумагу, обмакну перо — и пошло!
Вот бы правда так!
После большого авторского утренника в Доме пионеров:
— Лев Абрамович! А вам самому нравится, как вы пишете?
Чистосердечно признаюсь, что не всегда нравится. Объясняю,
Тогда меня вдруг начинают деликатно утешать:
— Ну, уж не так совсем, Лев Абрамович… Другие есть, ещё хуже пишут…
Но как-то в одной из школ я пережил действительно неприятные минуты. Предложил ребятам задавать мне вопросы, говорить откровенно, начистоту… И вдруг один мальчонка встаёт и обращается ко мне:
— Лев Кассиль! А почему вы так плохо пишете?
Тут я, признаться, растерялся…
— Что же тебе, собственно, так не понравилось в моих писаниях?
— А к нам одна лекторша приезжала, про вас делала доклад. И привезла ваши листочки — рукопись, что ли? Показывала, как вы пишете. Все перечёркано. Не разберешь ничего…
Подходит к концу мой утренник в одной из крымских школ. Обо всём уже поговорили, собираюсь распрощаться.
— Ну, больше никаких вопросов ко мне у вас нет?
Голос из зала:
— Какого года вы рождения?
— Тысяча девятьсот пятого, — признаюсь я.
И вдруг откуда-то из-под сцены, где я стою, выскакивает парнишка. Глаза у него полны бешеного любопытства. Кидается к самой рампе, в голосе восторженное предвкушение:
— И вы помните Кровавое воскресенье?
(Видно, только что проходил это в классе, на уроке истории.)
Пришлось разочаровать его и отшутиться:
— Нет, дорогой мой, я родился уже в понедельник…
А как-то в одном из московских интернатов на литературном утреннике состоялся такой разговор после обсуждения книги «Улица младшего сына»:
— Вы встречались сами с Володей Дубининым?
Объясняю, что я узнал о героической жизни и подвигах Володи Дубинина уже после войны. Тотчас же в зале взлетает ладошка:
— А Павлика Морозова вы видели?
Рассказываю, что Павлик погиб ещё тогда, когда я не занимался литературной работой. И тут же замечаю, что в углу зала всё тянется вверх чья-то нетерпеливая рука. Делаю знак. Поднимается тугощекий мальчуган. Смотрит на меня с безграничным доверием:
— Лев Кассиль… А вы были лично знакомы с Гаврошем?
Но, пожалуй, самый большой эффект произвёл я, выступая в одном из кино близ завода имени Лихачёва. Дело было на каникулах. Меня попросили выступить перед началом сеанса. Я очень не люблю такие выступления: ребята пришли смотреть фильм и относятся к тебе, как к помехе, возникшей перед экраном. Но кому-то понадобилось поставить в ведомости о проведении детских каникул галочку в графе: «Выступление писателя». И я со скрипом душевным согласился.
А накануне у меня стали ручные часы. И я отдал их поправить в мастерскую. Пока же пришлось надеть на руку запасные. По дороге на выступление я заехал в мастерскую и получил уже починенные часы, которые надел на свободную руку.