Вспомнить себя
Шрифт:
— Пархоменко будет на совещании чуть позже.
— Отлично. А теперь прошу ваши новости?
— Ну, чтоб больше не возвращаться… — начал Липняковский. — Значит, фотографии условного Куратора мы немедленно направляем в Краснодар, так?
— И в Москву — тоже. Без грима, разумеется… Хотя, черт его знает, — Турецкий посмотрел на Плетнева. — Помнишь того нашего «убивца», ну, коллегу твоего бывшего? Он ведь, кажется, на фальшивом паспорте — одном из трех, взятых при нем, вернул себе свой первоначальный внешний вид. Не так?
— Верно, я еще удивился, помню, зачем ему это нужно
— А чтоб «официально» внешность поменять. Умный потому что… Да, кстати, Антон, не сочти за труд, свяжись с Костей и попроси ускорить опознание по ФСБ. Он знает, кому надо позвонить. Сделаешь?
— Так точно.
— Поэтому давайте рассылать и туда, и туда сразу в двух вариантах — в гриме и без оного.
— Сделаем, — кивнул Липняковский. — И наконец последнее. Пробиты номера абонентов, с которыми беседовал Куратор. Наш прокурор Рогаткин вчера подписал постановление. В принципе работа еще не закончена, но два продолжительных разговора, которые зафиксированы и на лазерном диске из сумки Коржева, предположительно, принадлежащей Куратору…
— Ну, не тяни, Витольд Кузьмич, — засмеялся Турецкий, — уже не предположительно, так что смело проливай бальзам на душу!
— Все так, — тоже улыбнувшись, произнес Липняковский, — они принадлежат Переверзину.
— Что и требовалось доказать, — Турецкий удовлетворенно потер руки. — Я думаю, что вашим экспертам надо объявить глубокую благодарность за оперативную работу, Витольд Кузьмич. И если потребуется наша с Плетневым поддержка, мы готовы. А хотите, получите указание от Меркулова. Если мы с Антоном не устроим вашего Рогаткина.
— Это уже вторично, — снисходительно заметил следователь.
— Нет, дорогой, благодарить надо при жизни… Знаете, как один поэт писал, еще в шестидесятых? Ну, там похоронили хорошего человека. Про него стихи. И такие строчки в конце: «А теперь, непрошено, на могилу брошено столько роз и лилий! Столько слез пролили! Отчего ж немыслимо дать цветы при жизни нам? Часть бы этих лилий. Мы б еще пожили…»
— Да… — только и сказал Липняковский.
— Вот именно, — подтвердил Турецкий. — Ну что ж, дело теперь, надо полагать, за главным фигурантом?.. Антон, я, наверное, сейчас сам позвоню Косте. Пробить для нас Переверзина — это придется им долго втолковывать, что дважды два — четыре. Не возражаешь? Или хочешь сам рискнуть?
— Ну уж нет! — шутливо «сдался» Плетнев, подняв руки. — Дипломатия — это не по моей части. Один мой знакомый скорняк, который шил из собачьих шкур хорошие шапки, а уверял, что из лисы, из волка, даже из росомахи, когда-то, помню, говорил: «Нам ваши соображенья ни к чаму, нам бы собачков давить». Так что уволь.
— Тогда, коллеги, начинайте без меня. Антон, ты доложишь товарищам о наших соображениях? Поторопите также и с неопознанными абонентами.
— Так, собственно, переговоры у нас имеются в распечатке, но, к сожалению, сами абоненты не идентифицированы. Я предполагаю, что телефон исполнителя вообще не удастся обнаружить, — сказал Липняковский. — Я прочитал вчера распечатку. После подобных разговоров безопаснее всего для себя — это немедленно уничтожить телефонный аппарат. По опыту знаю.
— Не смею возражать,
— Есть предложение насчет того, чтобы пригласить высококлассного программиста. Как посмотрите?
— Толковый? — спросил Александр Борисович, поглядывая на Плетнева поверх очков.
— Толковая, — поправил Антон. — Ведущая разработчица в компании «Яндекс».
— Поддерживаю, — Турецкий поднял руку, как школьник. — Пусть приступает немедленно. Если может, — он со скрытым ехидством взглянул на Плетнева, заслонив ладонью от Липняковского свою наглую ухмылку. Чтоб местный следователь ничего не понял и не заподозрил.
«Вот же зараза какая! — мелькнуло у Антона. — Ну ничего ведь не скроешь от него…»
Он разговаривал с Костей без свидетелей, так он себе, в известной степени, «развязывал руки». Выслушав Турецкого, Меркулов долго молчал. Александр уж подумал было, что зам генерального прокурора попросту прикорнул там, в Москве, за своим столом. А что, погода хорошая, мягкая. Костя сам же и сказал, что за окнами — благодать. Поинтересовался, как в Новороссийске? Узнав, что дышать нечем, посочувствовал и снова замолчал. Турецкий решил уже бросить трубку, когда голос Меркулова всплыл из небытия:
— Ты, надеюсь, понимаешь, что мне предлагаешь?
— А что, были прецеденты?
— Не а-ах…стри! — с непонятным зевком Костя, похоже, укорил Саню в остроумии. Жует он там, что ли?
Турецкий так прямо и спросил: может, перезвонить позже? Подождать, пока Госсоветник юстиции первого класса пообедает и придет в соответствующее расположение духа? А чтоб не терять напрасно времени, Александр сообщил, что тоже не прочь перекусить, мол, завтрак был легким. Слишком.
— Это почему же? — с ходу ухватился за новую, видать, более удобную и приемлемую для Генеральной прокуратуры тему Константин Дмитриевич.
Ох, как велик оказался соблазн! И Александр Борисович решил не сдерживать своих талантов, благо он все равно ничем не рисковал, разве что отстранением от ведения следствия, что как раз было бы на руку.
— Понимаешь ли, Костя, я нынче ночь провел в гостях у одной прелестной дамы.
— Да брось ты!
Турецкий словно воочию увидел, как напряглось и нахмурилось благородное лицо Меркулова, негодование на котором уже закипало и требовало выхода. «Вот сейчас и дадим», — злорадно подумал Александр.
— Но малость подзадержался, ибо не успел закончить именно то, что ты сейчас посоветовал мне. Ну, в смысле, бросать… А тут муж явился, припозднившийся до рассвета. Словом, классическая ситуация из пошлого, вагонного анекдота… Ты, надеюсь, слушаешь?
В ответ прилетело нечто не членораздельное: не то «ам!», не то «гав!».
— Ага, слышишь. Ну и что бы ты предложил мне — на моем месте? Не догадываешься, Костя. Или забыл. А я, знаешь, как поступил? Памятуя об анекдоте, я ушел налегке. В одном этом… Ну, знаешь, как заметил один поэт, «я проклинаю Баковский завод убийственных резиновых изделий!». Вот-вот. Отсюда и неутоленный утренний аппетит. Так я схожу перекушу, пока ты мечтаешь?