Шрифт:
Гаршин Всеволод Михайлович
Встреча
На десятки верст протянулась широкая и дрожащая серебряная полоса лунного света; остальное море было черно; до стоявшего на высоте доходил правильный, глухой шум раскатывавшихся по песчаному берегу волн; еще более черные, чем самое море, силуэты судов покачивались на рейде; один огромный пароход ("вероятно, английский", - подумал Василий Петрович) поместился в светлой полосе луны и шипел своими парами, выпуская их клочковатой, тающей в воздухе струей; с моря несло сырым и соленым воздухом; Василий Петрович, до сих пор не видавший ничего подобного, с удовольствием смотрел на море, лунный свет, пароходы, корабли и радостно, в первый раз в жизни, вдыхал морской воздух. Он долго наслаждался новыми для него ощущениями,
– Не верьте, Нина Петровна! Все врет! Выдумывает!
– Да право же, Нина Петровна, я нисколько не виноват!
– Если вы, Шевырев, еще когда-нибудь вздумаете меня обманывать... принужденно-чинным молодым голоском заговорила девушка.
Конца Василий Петрович не дослышал, потому что гурьба прошла мимо. Через полминуты из темноты вновь послышался взрыв смеха.
"Вот она, моя будущая нива, на которой я, как скромный пахарь, буду работать", - подумал Василий Петрович, во-первых, потому, что он был назначен учителем в местную гимназию, а во-вторых, потому, что любил фигуральную форму мысли, даже когда не высказывал ее вслух. "Да, придется работать на этом скромном поприще, - думал он, вновь садясь на скамью лицом к морю.
– Где мечты о профессуре, о публицистике, о громком имени? Не хватило пороху, брат Василий Петрович, на все эти затеи; попробуй-ка здесь поработать!"
И красивые и приятные мысли зашевелились в голове нового учителя гимназии. Он думал о том, как он будет с первых классов гимназии угадывать "искру божию" в мальчиках; как будет поддерживать натуры, "стремящиеся сбросить с себя иго тьмы"; как Под его надзором будут развиваться молодые, свежие силы, "чуждые житейской грязи"; как, наконец, из его учеников со временем могут выйти замечательные люди... Даже такие картины рисовались в его воображении: сидит он, Василий Петрович, уже старый, седой учитель, у себя, в своей скромной квартире, и посещают его бывшие его ученики, и один из них - профессор такого-то университета, известный "у нас и в Европе", другой - писатель, знаменитый романист, третий - общественный деятель, тоже известный. И все они относятся к нему с уважением. "Это ваши добрые семена, запавшие в мою душу, когда я был мальчиком, сделали из меня человека, уважаемый Василий Петрович", - говорит общественный деятель и с чувством жмет руку своему старому учителю...
Впрочем, Василий Петрович недолго занимался такими возвышенными предметами, скоро мысль его перешла на вещи, непосредственно касавшиеся его настоящего положения. Он вынул из кармана новый бумажник и, пересчитав свои деньги, начал размышлять о том, сколько у него останется за покрытием всех необходимых расходов. "Как жаль, что я так необдуманно тратил деньги дорогою, - подумал он.
– Квартира... ну, положим, рублей двадцать в месяц, стол, белье, чай, табак... Тысячу рублей в полгода, во всяком случае, сберегу. Наверно, здесь можно будет достать уроки по хорошей цене, этак рубля по четыре, по пяти..." Чувство довольства охватило его, и ему захотелось полезть в карман, где лежали два рекомендательные письма на имя местных тузов, и в двадцатый раз перечесть их адресы. Он вынул письма, бережно развернул бумагу, в которой они были завернуты, но прочесть адресы ему не удалось, потому что лунный свет не был достаточно силен, чтобы доставить Василию Петровичу это удовольствие. Вместе с письмами была завернута фотографическая карточка. Василий Петрович повернул ее прямо, к месяцу, и старался рассмотреть знакомые черты. "О моя Лиза!" -
Вздохнув, он спрятал в левый боковой карман карточку и письма и принялся мечтать о будущей семейной жизни. И эти мечты показались ему еще приятнее, чем даже мечты об общественном деятеле, который придет к нему благодарить за посеянные в его сердце добрые семена.
Море шумело далеко внизу, ветер становился свежее. Английский пароход вышел из полосы лунного света, и она блестела, сплошная, и переливалась тысячами матово-блестящих всплесков, уходя в бесконечную морскую даль и становясь все ярче и ярче. Не хотелось встать со скамьи, оторваться от этой картины и идти в тесный номер гостиницы, в котором остановился Василий Петрович. Однако было уже поздно; он встал и пошел вдоль по бульвару.
Господин, в легком костюме из шелковой сырцовой материи и в соломенной шляпе, с навернутым на тулью кисейным полотенцем (летний костюм местных щеголей), встал со скамейки, мимо которой проходил Василий Петрович, и сказал:
– Позвольте закурить.
– Сделайте одолжение, - ответил Василий Петрович. Красный отблеск озарил знакомое ему лицо.
– Николай, друг мой! Ты ли это?
– Василий Петрович?
– Он самый... Ах, как я рад! Вот не думал, не гадал, - говорил Василий Петрович, заключая друга в объятия и троекратно лобзая его.
– Какими судьбами?
– Очень просто, на службе. А ты как?
– Я учителем гимназии сюда назначен. Только что приехал.
– Где же ты остановился? Если в гостинице, едем, пожалуйста, ко мне. Я очень рад видеть тебя. У тебя ведь нет здесь знакомых? Поедем ко мне, поужинаем, поболтаем, вспомним старину.
– Поедем, поедем, - согласился Василий Петрович.
– Я очень, очень рад! Приехал сюда, как в пустыню, - и вдруг такая радостная встреча. Извозчик! закричал он.
– Не нужно, не кричи. Сергей, давай!
– громко и спокойно произнес друг Василия Петровича.
К тротуару подкатила щегольская коляска; хозяин вскочил в нее. Василий Петрович стоял на тротуаре и в недоумении смотрел на экипаж, вороных коней и толстого кучера.
– Кудряшов, эти лошади - твои?
– Мои, мои! Что, не ожидал?
– Удивительно... Ты ли это?
– Кто же другой, как не я? Ну, полезай в коляску, еще успеем поговорить.
Василий Петрович влез в коляску, уселся рядом с Кудряшовым, и коляска покатилась, дребезжа и подскакивая по мостовой. Василий Петрович сидел на мягких подушках и, покачиваясь, улыбался. "Что за притча!
– думал он. Давно ли Кудряшов был беднейшим студентом, а теперь - коляска!" Кудряшов, положив вытянутые ноги на переднюю скамейку, молчал и курил сигару. Через пять минут экипаж остановился.
– Ну, братец, выходи. Покажу тебе мою скромную хижину, - сказал Кудряшов, сойдя с подножки и помогая Василию Петровичу вылезть.
Прежде чем войти в скромную хижину, гость окинул ее взглядом. Луна была за нею и не освещала ее; поэтому он мог заметить только, что хижина была одноэтажная, каменная, в десять или двенадцать больших окон. Зонтик на колонках с завитками, кое-где позолоченными, висел над дверью из тяжелого дуба с зеркальными стеклами, бронзовой ручкой в виде птичьей лапы, держащей хрустальный многогранник, и блестящей медной доской с фамилией хозяина.
– Однако хижина у тебя, Кудряшов! Это не хижина, а, так сказать, палаццо, - сказал Василий Петрович, когда они вошли в переднюю с дубовой мебелью и зиявшим черною пастью камином.
– Неужели собственная?
– Нет, брат, до этого еще не дошло. Нанимаю. Недорого, полторы тысячи.
– Полторы!
– протянул Василий Петрович.
– Выгоднее платить полторы тысячи, чем затратить капитал, который может дать гораздо больший процент, если не обращен в недвижимость. Да и денег много нужно: ведь уж если строить, так не этакую дрянь.