Вторая Нина
Шрифт:
По испещренному лунными пятнами паркету медленно скользила высокая белая фигура. Казалось, она направляется к портрету императора. И, стало быть, мгновенно сообразила я, приближается ко мне…
Пережитый только что ужас подействовал на меня самым неожиданным образом: весь мой страх как рукой сняло, и я испытывала одно только безумное желание — узнать, что это было такое. Быстро вскочив на ноги, я кинулась навстречу привидению и, схватив костлявые руки призрака, закричала на весь зал:
— Нет, уж тебя-то я не боюсь ни капли, ни чуточки!
— Но вы с ума сошли, Израэл, — и мадемуазель Арно в белой
Я ошалела.
— Мадемуазель, простите! Я не узнала вас! — прошептала я, донельзя смущенная неожиданностью этой встречи.
— Лжете! Вы лжете! — неистово вопила синявка. — Вы нарочно подстроили эту дерзость, вы хотели оскорбить меня! Почему вы здесь, в зале? Я делала ночной обход, ваша постель оказалась пустой… Зачем вы очутились здесь ночью? Отвечайте сию же минуту.
— Это касается только меня и никого больше! — твердо возразила я.
— А, так-то! — взвизгнула она, — хорошо же. Завтра я доложу maman и буду настаивать на публичном внушении…
— А что это такое публичное внушение, мадемуазель? — самым спокойным тоном спросила я взбешенную синявку.
— Молчать! Молчать! Молчать! — кричала она не своим голосом, — и марш в дортуар! Сию же минуту!
Что мне оставалось делать, кроме как повиноваться? Когда я вошла в спальню, Эмилия сидела на своей постели, раскачиваясь во все стороны, точно у нее болели зубы.
— Нина, наконец-то! Арно тебя хватилась, подняла шум. Ну, что? Видела «его»?
— Слушай, Перская, — не отвечая на ее вопрос, обратилась я к девочке, — не знаешь ли ты, что означает «публичное внушение», которым мне пригрозила Арно?
— Это ужас, что такое, Нина! Это самое позорное наказание, какое только существует в институтских стенах. В зале собираются все классы, с первого до седьмого, приходит все институтское начальство, опекуны, попечители, учителя, классные дамы, и батюшка отчитывает виновную в присутствии всего института. Но подобное наказание полагается только за очень серьезную вину, и мы не допустим, чтобы тебя, старшую воспитанницу, приговорили к нему. Можешь быть спокойна, Нина! Класс заступится и не позволит тебя позорить. А ты… а ты… — сменив тон и понижая голос до шепота, спросила Перская, — ты «его» видела, скажи, душка. Да?
— Кого?
— Да императора… Дождалась ты его «выхода», Нина?
— Я дождалась позорного наказания и ничего больше, — привычно закипая раздражением, огрызнулась я, — а что касается «выхода» императора, то я не советую тебе повторять чушь, в которую способны верить разве что глупые, наивные дети.
И повернувшись спиной к Эмилии, зарылась в подушки, надеясь уснуть.
Глава девятая
БАЛ. ПРИЯТНЫЙ СЮРПРИЗ. СНОВА ВНУШЕНИЕ
В ту памятную ночь Перская решительно заявила: «Мы не допустим», и они, действительно, не допустили. Выпускницы всем классом протестовали против «публичного наказания», грозившего мне — их нелюбимой подруге. Марина Волховская, Анна Смирнова, Лиза Белая, все лучшие ученицы класса пошли «умасливать жабу» и просить, чтобы она не давала ходу «истории». И Арно смилостивилась. Даже баронесса Нольден ничего не узнала о случившемся.
Мои отношения с классом не улучшились, однако, после этой истории, девочки по-прежнему
Ежегодно в институте давали блестящий шумный бал. К нему начинали готовиться за два месяца. Коридорная прислуга и сторожа чистили, мыли и скребли во всех углах огромного здания.
В эти два месяца многие девочки отказывались от обедов и завтраков, желая добиться как можно большей стройности. Решительно в стенах института в моде была «интересная бледность», и ради ее достижения иные девочки, не задумываясь, ели мел, сосали лимоны, пили уксус и прочие гадости. Каждое утро они перетягивались «в рюмочку», чтобы «приучить фигуру» и обрести «осиную» талию. «Осиная» талия считалась не меньшим шиком, чем «интересная бледность».
Кавалеры приглашались заранее: это были братья институток, кузены и товарищи братьев, воспитанники старших классов лицея, училища правоведения и военных корпусов.
Студенты университета и специальных институтов тщательно изгонялись из списков приглашенных — за «неблагонадежность», как объясняли нам — по секрету — классные дамы.
— Нина! Нина! Ты не горюй, что у тебя знакомых на балу не будет! — говорила Эмилия, — я брата приглашаю и его товарища. Брат мой красивый, блестящий лицеист, он будет танцевать с тобой, а себе в бальные кавалеры я зову пажа Нику Рубенского.
— Ах, не все ли равно! — поводила я плечами, — я и танцевать не буду. Не хлопочи, пожалуйста! Какое мне дело до вашего бала.
— Ниночка, милая, пожалуйста, не порть ты мне вечера, — плакалась она, — не порть праздника. Владимир — твой кавалер, Ника — мой… Пожалуйста. Я так решила! Душка! Милая! — И Перская бросилась мне на шею.
Наконец наступил этот долгожданный вечер.
Уроков в день бала не было, и мы тотчас же после обеда поднялись в дортуар. Тут-то и началась адская суматоха, длившаяся чуть не целые четыре часа. Девочки до красноты терли мочалками шеи, в кровь царапали зубными щетками десны, немилосердно палили волосы, сооружая какие-то замысловатые прически. Только к восьми часам все были готовы и, торжественные, разрумяненные и счастливые, сошли вниз. Мадемуазель Арно в новом синем платье, с тщательно подвитыми кудельками, недаром пропустила мимо себя весь класс — двух-трех завитых девочек и одну напудренную она вывела «из строя», приказав размочить волосы и умыть лицо. Сконфуженные девочки безропотно подчинились.
Ровно в восемь часов мы выстроились в длинном классном коридоре. Прошло несколько минут томительного ожидания — и вот на горизонте, то есть у дверей библиотеки, в конце коридора, появилась maman в эффектном темно-голубом платье, красивая, величественная, снисходительно улыбающаяся, в сопровождении опекунов, попечителей, учителей и целой толпы приглашенных.
В ту же минуту из зала, с эстрады, устроенной для военного оркестра, понеслись нежные, чарующие звуки модного вальса… Они наполнили все мое существо, мое сердце, мою душу. Не помню, как я очутилась в зале, как заняла указанное место среди подруг, не слышала и не видела, что делалось вокруг… Из забытья меня вернул знакомый голос Перской: