Вторая половина книги
Шрифт:
Двадцати годов словно не было…
Но тут же возмущенному ее видом солдату жена говорит:
Не жена твоя я законная,
А я дочь твоя, дочь сиротская.
А жена твоя пятый год лежит
Во сырой земле под березонькой…
Это
Можно, конечно, сказать – ну, на вид ей двадцать было, а на самом деле, двадцать шесть. Но зачем же автору понадобилась такая сложность? Ну, написал бы «двадцати пяти будто не было». Так ведь не написал!
Можно еще отнести этот курьез и к авторской небрежности. Что тоже странно. Я думаю, нет тут никакой небрежности. Скорее, он описывает встречу, подобную привидевшейся мне по прочтении «Жди меня», с желтыми дождями и огнем, охватившим душу. Пришел живой солдат – и встречает умершую за пять лет до того жену, вернее, призрак ее, призрак той, встречу с которой он ждал… ждал… ждал…
Считалось, что советская литература чужда всякого мистицизма. Никаких оживших покойников и призраков, никаких вампиров и оборотней в ней быть не могло. Эти темы были уделом «реакционного романтизма».
Но подлинная литература не способна подчиняться идеологической алгебре. Поэтому у советского неоромантика Константина Симонова (а его поэзия растет именно из старого романтизма, от Жуковского до Киплинга) самым неожиданным образом, в таких, казалось бы, пристойно-советских произведениях прорастают образы и настроения, идущие от «Леноры» Готфрида Бюргера, от «Коринфской невесты» Иоганна Вольфганга Гёте, от немецких и английских народных баллад.
Может быть, именно эта связь, вопреки исповедуемой поэтом идеологии, вопреки осознанному намерению автора, обеспечила поэзии Симонова долгую жизнь.
Такой вот парадокс. Впрочем, как сказала мне одна умная девушка, ни один парадокс, на самом деле, не парадоксален.
«МОЛИТЕСЬ, ЛЮДИ, О КАСПАРЕ…»
Из рассказов путешественника
С некоторых пор поездки в Европу начали ассоциироваться у меня с посещениями обширного, всеми забытого еврейского кладбища. Сегодня евреев в Европе нет.
То есть, они есть, конечно, и – формально! – их немало. Если верить статистике, более миллиона. Миллион триста тысяч, кажется.
Это не считая евреев украинских, российских и белорусских. Которых тоже с полмиллиона еще наберется.
И не потому их нет, что сегодня евреев не отличить от остальных европейцев, – есть, в числе указанного миллиона с лишним, и религиозные люди, строго соблюдающие традиции, облаченные в черные длиннополые сюртуки и черные же широкополые шляпы. Эти многодетные бородачи оберегают святость Царицы-Субботы, молятся в синагогах и хотя бы внешне отличаются от соплеменников, всего перечисленного не делающих.
Но и это – формально. Евреев в Европе нынешней нет, потому что нет им здесь места. Скоро не станет и тех «виртуальных», как бы
Или никем. Просто смутной памятью для соседей.
Как это случилось с некогда процветавшей еврейской общиной чешского города Горжовице. Сегодня в туристских путеводителях говорится, что ныне в Горжовице нет никаких следов многовекового еврейского присутствия. И то, что евреи здесь жили, можно установить лишь по еврейским фамилиям, которые еще существуют и которые происходят от названия города: Горвиц, Гурвиц, Гуревич, Гурвич, и так далее.
И это, на первый взгляд, кажется тем более странным, что ведь почти вся культура Европы, ее живопись, литература, философия, даже музыка! – на самом деле, более или менее удачный, более или менее подробный, более или менее парадоксальный, но – комментарий к еврейским текстам. Ну, да, эпоха Ренессанса открыла античный мир, с его культом нагого тела и физической красоты. Но всё остальное? Что останется (осталось бы) от всего европейского искусства, убери кто-нибудь еврейскую основу? Моисееву Священную историю? Притчи Соломоновы? Суждения Иисуса, сына Барухова? Песнь Песней?
А даже и не признанный евреями Новый Завет? Который тоже зиждется на еврейском Святом Писании, пониженном формально до статуса «Ветхого»?
И вовсе не новый антисемитизм, принесенный «паломниками с Востока», проще говоря – мигрантами из исламского мира, тому причиной. Ах, если бы…
Но – нет, не они виновники. Они – это свежее пиво на вчерашние дрожжи, как говорили мы когда-то, в студенческие времена, после дружеских попоек. Антисемитизм, привнесенный нынче мигрантами, – это привычное легкое, приятно возбуждающее головокружение от крохотной порции спиртного, принятой страдающим с похмелья алкоголиком. Но не будь вчерашних возлияний, не было бы и особой беды от сегодняшней рюмки.
Так что чувство странности от длинного, тысячелетнего романа европейцев, гордых своей высокой культуры, и исчезающих евреев, давших этой культуре краеугольный камень, и само странно. Вот такая тавтология: странное чувство странности. Но – читающий далее поймет.
Чувства не так легко разложить, ничуть не легче, чем было когда-то пушкинскому Сальери поверить алгеброй гармонию. В то же время, чувство – оно гораздо реже обманывает, чем логические, рациональные построения. Алгеброй, на самом деле, гармонию не поверишь. Наоборот – запросто. Любой математик вам скажет: если формула красива, она, скорее всего, верна. U = IR, F = ma и так далее. Ведь красиво! Изящно!
Но я отвлекся.
Впервые я испытал странное чувство всеевропейской кладбищенской тоски, когда впервые же приехал в Германию. Потом оно повторилось – во Франции, в Италии, Испании…
Я давно был влюблен в творчество немецких романтиков, зачитывался Уландом и Бюргером, обожал сказки, собранные братьями Гримм и Людвигом Бехштейном. И, конечно же, Шиллер и Гёте, «Разбойники» и «Фауст» – я мог цитировать все это и в переводах, и в оригинале. Еще в восьмом классе я старательно переписал в тетрадку «Пролог на небесах» из «Фауста», потому что не было у меня своей книги о великом ученом, заключившем договор с дьяволом.