Вторая радуга
Шрифт:
— Женщины — существа конкретные. Для них что-то становится интересным, если кто-нибудь из знакомых этим увлечётся.
Девушка остановила внимание на рисунках, которые он, чтобы не давать лишних объяснений, назвал городами будущего. Необычных очертаний машины, непривычные, будто игрушечные дома… Харламов никому не собирался говорить, что эти картины он видел в редких ярких и смущающих снах, после которых он долго не мог восстановить душевное спокойствие. Чем-то настроение после этих снов напоминало чувства, которые вызывала в нём Ольга. Казалось, будто он случайно прикоснулся к запретному Неведомому.
Инна чувствовала себя комфортно, и юноша понемногу разговорился. Даже перестал думать о том, где сейчас может быть Ольга. Та же пришла вместе с Анной, и на одноклассников внимания не обращала. Но соседка взяла инициативу на себя и сразу же вывалила просьбу позаниматься с ними медитацией. По просьбе Бордусея.
— Мне отец говорил, — кивнула Ольга. — Только он говорил про одного Ермолая. Можно, конечно, и двоим заниматься: тебе, Инна, тоже не повредит. Но не сейчас. Я обычно ступаю на путь духов в лесу, под открытым небом. Подождем, пока станет тепло, до 21 апреля.
— Я опять ничего не чувствую, — признался Ермолай, поворачиваясь к девушкам.
Морозы ушли уже давно, уже и ночами воздух сохранял плюсовую температуру, но снег между деревьями еще не истаял, слежавшись в плотную сероватую массу. Дочь шамана, глядя на него, сидела на упавшем древесном стволе, и её неподвижное лицо, как обычно, никаких чувств не выражало. Инна, напротив, хоть и прикрыла глаза, но на её лице явственно отражалось умиротворение и довольство. У неё медитация — если то, что они пытались делать, можно было назвать медитацией — получалась. У него — нет.
— Ты чем перед этим занимался? — спокойно спросила Ольга.
Юноша чуть было не брякнул, что спрашивать ей незачем. Девушка, живущая с ним в одном доме, прекрасно знала его распорядок дня и видела, что он готовил большую работу по истории Материнского Мира. Однако, раз знала, но спросила, то вопрос должен был иметь смысл.
То, чем они с Аникутиной занимались, было не столько медитацией — сосредоточением на своем внутреннем мире — сколько постижением жизни древесного мира. На удивленный вопрос юноши, сразу же осознавшего различие, девушка невозмутимо ответила, что к одной цели может вести множество дорог. А им, жителям леса, куда разумнее для начала использовать то, с чем они лучше всего знакомы, оставив сокровенные тайны человеческой души жителям городов. И вот Ермолай, уже не в первый раз, не мог постигнуть судьбу дерева, из семени которого выросла сосна, перед которой он сидел на пятках сплетенных ног.
Быстро прокрутив в голове все свои действия перед походом в тайгу, юноша вдруг вспомнил. Хлопнув себя по лбу, он вскочил на ноги и засунул руку в карман. На его ладони лежала забытая флэшка. Забытая в кармане; все прочие предметы современной цивилизации он выложил. Одежда, как говорила Ольга, никакого значения не имела, а вот компас, часы, любое оружие, даже перочинный нож, могли начинающему помешать слиться воедино с лесной сущностью-душой.
Наставница его ничего не сказала, и он, вновь усевшись в традиционную медитативную позу, попытался соединить свой дух с душой возвышающейся перед ним сосны. Пару раз у него получалось,
Сегодня не получалось ничего. Харламов с трудом, но сумел изгнать из головы посторонние мысли. Вернее, он их даже не изгнал — засунул в дальний угол сознания, где позволил им течь, сплетаться и завихряться, превращаясь в калейдоскопический поток образов. Он как бы спал наяву, одновременно и видя сон из собственных мыслей, и наблюдая ленивое движение древесных соков под нагретой дневным теплом корой, и ощущая настороженные движения прячущейся в кроне белки…
— Ермолай, — позвала Ольга, и когда он повернулся к ней, тихо попросила:
— Не надо…
Юноша не понял, к чему относились её слова, но девушка уже встала и неожиданно сказала, глядя на Инну:
— Вы продолжайте… чего хотели, а я пойду, — и ушла, несколькими шагами обогнув поваленное дерево и растворившись среди частокола стволов.
Он недоуменно смотрел ей вслед и вдруг почувствовал, что соседка села к нему на колени и обняла. Вообще сидеть на подогнутых под себя ногах для русского человека не столь привычно, а уж когда на тебя еще и садятся… Он даже охнул от неожиданности и неудобства. Глаза одноклассницы, до того полуприкрытый и сонные, мгновенно оживились. Она поднялась и спросила:
— Тебе так неудобно? Сядь на дерево.
Юноша приподнялся, чувствуя себя крайне неловко. Только что что-то случилось, доказательством чего стали неожиданные поступки девушек, но он абсолютно не понимал — что. И это непонимание его неожиданно разозлило.
— Может, ты мне скажешь, что произошло? Отчего вдруг Ольга убежала, а ты вдруг вся размякла, как после стакана водки? Почему я не заметил, отчего?
Инна вся покраснела, отвернулась, и зло сказала:
— Какие все-таки вы, парни, сволочи…
— Ладно, — согласился охотно Харламов, — и мы все сволочи, и я, отдельно взятый, тоже. Но ты мне объясни-таки, будь добра, что я такого сделал. Может, я после того буду немного меньшей сволочью?
— Не будешь, — с разочарованием, но уже миролюбиво возразила соседка. — Это в твоей природе заложено. Прости, что обозвала тебя, это я сгоряча.
Она потупилась, и глядя в сторону, медленно проговорила:
— Ты отдал нам с Олькой бессловесный приказ — стать твоими женщинами. Она смогла не подчиниться, я — нет. И лишь когда я тебе коленки придавила, ты приказ отменил. И сам этого не заметил, ни первого, ни второго…
— Я…, — Ермолай не знал, что сказать.
Отчего-то ему было стыдно перед Инной, и совсем не стыдно перед Ольгой. Да, он её хотел, она ему нравилась и она его манила, как волнующая загадка. И пусть она знает о его чувствах. А вот соседка…
— Ну да, ты старался об этом не думать, честно старался воспарить духом в верхний мир. Наверное, у тебя получилось даже больше того, на что Олька рассчитывала, — задумчиво проговорила девушка. — Я верю, Ермолай. Только не знаю, стоит ли продолжать наши занятия. Ведь в следующий раз может случиться что-нибудь посерьезнее…