Вторая смена
Шрифт:
– Зинаида позвала, на семинар. Она в этом семестре по «Аргументам и артефактам» практику ведет. Зизи про сегодняшнее узнала откуда-то. Сразу позвонила. Презентациями своими задрали уже, – с гордостью, замаскированной под смущение, сообщает Рыжая.
Ешкин кот! Зинка дрючит студентов, небось даже в зачетках расписывается, Татьяна рассказывает про подвиги и – не сегодня, так завтра – даст интервью корреспонденту «Сторожевого» или накатает статью в «Артефакт». А у меня что? Марш-бросок от дома до рынка через химчистку? Почетный
– Я твою малую сейчас в коридоре видела. Не узнала меня. Вы ей память не промывали?
– Я хотела, а Старый запретил.
– Правильно. Малолетка, у них организм хрупкий. Ты ей тоже не промывай. И с волосами что-нить сделай, а то они сосульками.
Какого лешего?! Я сегодня Аньке лохмы ее крысиные мурыжила как в лучшем салоне!
– А ты тут чего крутишься? Малую привезла, институтом похвастать?
– Нет, – я мну в руках пачку. – Я… у нас посвящение сегодня. Мужа в ученики беру.
– Дуська, а мужа ты давно знаешь? Что так быстро в ученики-то?
– Полгода. – Я старательно закуриваю, стараясь провозиться подольше.
– Дусь, ты уже оклемалась? Давай сядь, если голова кругом. – Она делает шаг в сторону, выискивая среди стульев самый надежный. – И как, хороший муж? Покажешь?
– Нет. То есть – да. Вы знакомы уже.
– А когда мы успели?
– В «Марселе», в октябре, когда Ленку в последний путь провожали.
– Славно гульнули, ничего не скажешь. Гуню тогда шлепнули?
– Тогда… – Я сигарету не гашу, а почти комкаю.
– Так там ведь только наши были, и вс,… Или я путаю?
– Не путаешь. Ресторатор. Ну, Артем… – ежусь я. Танька знает, кто ее убил.
– Тот, который стрелял? – улыбается Таня. Мне кажется, что вместо новых зубов у нее во рту стальные коронки.
– Он самый. – Я разглядываю ободранный линолеум. Возле пепельниц он весь в мелких подпалинах – искрами прижгло. Густой узор, плотный.
– А, вот оно что. – Татьяна резко, одним движением, гасит бычок и начинает подниматься по лестнице. Спина напряжена: будто она ждет, что я сейчас выстрелю вслед.
В коридоре я напарываюсь на группку студентов: две барышни и четыре кавалера, возрастной разброс от двадцати до пятидесяти, настроение у всех одинаковое, деловое и веселое одновременно:
– Бестий пересдал или опять завернули?
– А когда пересдавать, объясни, пожалуйста? Март месяц, Чеширыч в загуле…
– Слушай, я не могу! Он лекции строит по принципу «что вижу – то пою», несет ахинею!
– Господа, я решительно не понимаю, как мы эту ересь вообще сдавать будем?
– Славик, ты что? Ересь на первом курсе сдают, в летнюю сессию.
– Не прискребайся, я в фигуральном смысле.
– Наше счастье, что этот ящер теорию ведет, а не практику.
– А про практику, Маня, молчи лучше!
– Манька, ну не
– Стоп! Слава, а ты как пальцы держишь? Какая рука рабочая, левая или правая?
– Правая.
– Тогда смотри: вот так вот пальцы гнешь, до упора, семечко на них ставишь. Манька! У тебя стрелка на колготках, смотри!
– Ой, длинная какая! Слушай, как думаешь, что легче – зашить или зарастить?
– Мальчики, вы идите. Ну конечно, зарастить. Только на ноге опасно, если не уверена…
– Знаю, что опасно. Но у меня молния на сапоге заедает. Томка, можешь?
– В общагу сбегай, переоденься. Туда-обратно две минуты, сто раз успеешь.
– Не две, а пять. А у нас Кошкин сейчас, он не любит, когда опаздывают.
– Да, Кошкин – это жестоко. Маня, а вообще это странная мысль. Смотри, у нас все предметы как предметы. А кого ни спросишь «что в сессию сдавать?», любой скажет: бестилингву, артпрактику и Кошкина… А теперь представь, что в дипломе так и напишут: «бестиалингвистика» – двенадцать, «практическое артефактоведение» – одиннадцать, «Кошкин» – двенадцать.
– По «Кошкину» больше десятки нереально получить, – вмешиваюсь я.
Приземистая кудрявая Маня и ее собеседница поворачиваются, смотрят на меня и дружно фыркают. Совсем по-девчоночьи. Хотя Манечке ну точно уже под полтинник.
– Шестьдесят лет назад знаете как мы Кошкина звали? – Маня трясет лиловыми кудельками и смотрит вопросительно. А ее товарка – юная, но такая хрупкая и строгая, что в ней легко разглядеть недавнюю старушку, поправляет бусики и говорит:
– Крысолов…
– Его сейчас тоже так зовут, да?
– Нет, – усмехается Манина подружка. – Сейчас Кошкина чаще Мышкиным зовут. Евдокия, вы меня не помните, наверное? Я Тамара из Северо-Восточного.
– Помню, конечно, но вот не узнала. Вы так обновились хорошо. – Вот как, оказывается, выглядит Ленкина сменщица. – Очень приятно, Тамара. Будем еще раз знакомы. Это вы теперь вместо Лены работаете?
– Да. А это вы Марфину дочку усыновили?
– Ой, а расскажите! – Кудлатая Маня еле дожидается моего кивка. Тянется ко мне, как цветок к солнцу, всеми своими кудрями, бусиками, оборками на пестрой шерстяной юбке. – Такая девочка хорошенькая, маленькая совсем! Жалко ее, правда?
– Тяжело с ней? – пожимает плечами Тамара.
Мне не нужно ни добродушного любопытства, ни осуждающей поддержки.
– Анька – прелесть. Очаровательный ребенок. Маня, пардон, у вас чулок пополз.
Я откатываюсь на запасные позиции, к окну с цветами и строгим Анюткиным отражением. И только сейчас замечаю на стене прямоугольный плакатик «Курить можно!».