Вторая смена
Шрифт:
– Темчик… Я не спорить, я только спросить. Ты меня бережешь, потому что у нас Анька? Потому что она одну мать уже потеряла?
– Потому что ты моя. А я свое… за свое…
– Это как за родину и за справедливость одновременно. – Шепот выходит очень звонким, хрустальным. И дрожит так же.
– Я не знаю, Жень. Ты торжественно очень. Прямо «Прощание славянки».
– «Славянку» – это мы запросто, – хмыкаю я. – Ты как из подъезда выйдешь, так на балкон посмотри. Я там буду вся такая с белым платочком и в соплях.
– Сопли – отставить. А платочек можно.
– Так
– Ржевский!
– О, отличные позывные. А я тогда буду… А по фиг, на ходу решим.
Мы ржем. Немного нервно, зато хором. И дальнейшие детали обсуждаем таким же тихим хором – словно правила незнакомой интересной игры. Когда все невсамделишное, то жить дальше совсем не страшно. Особенно если вместе.
В комнате Анька без особого удовольствия возится с котом – дразнит его гигантским бантиком, смастряченным из пояса от моего халата и листа зеленой бумаги. Зверюга вежливо ловит игрушку лапой. У торшера почти навытяжку застыл Дима с книженцией в руках. Судя по обложке – тот самый «Светлячок» для внеклассного чтения.
– Граждане пассажиры, а не пойти бы вам на кухню? Мне надо прибраться. – Я подбираю Анькину ночнушку, начинаю отряхивать ее от шерсти. Извинившись и заложив книгу пальцем, Дима немедленно отступает к порогу, не забывая позвать за собой кота. Бейсик с видимым облегчением оставляет в покое бумажный бант и тоже топает на выход. Анька с порога довольно громко интересуется:
– Жень, а когда они уедут? А то у меня теперь шерсть везде и тухлой рыбой пахнет.
Кукольная жестянка стоит на письменном столе, мирно сияет своим узором.
– Дядя Дима живет в Подмосковье, сейчас вечер, все едут с работы домой. Он попадет в пробку, будет долго стоять на МКАДе. Надо подождать. Ты представляешь, как коту будет тяжело ехать в тесной машине?
– У них не тесная, у них «газель», – упрямится Анька. – Она розовая, на ней тортики нарисованы, я в окно видела. Жень, я не хочу к ним на кухню. Можно я здесь останусь?
Я замираю с очередной футболкой в руках. Задумчиво смотрю на Анькину мордаху в безнадежно съехавшем платке. И потом сумбурно оживляюсь:
– У тебя косынка сбилась, опять проплешину видно. Некрасиво. Давай я парик наколдую?
Анюта пожимает плечами, наклоняет голову набок, словно собирается рассмотреть мое предложение со всех сторон. А потом срывается на радостный визг:
– А какой? А из чего?
– Да хоть из бантика. – Я отвязываю пояс от зеленого листка. – Ты какой парик хочешь? Голубой, как у Мальвины?
– А кто это? Я розовый хочу. И серебряный. И лилово-зеленый, как у феечки! Женька, а ты можешь сделать так, чтобы он цвета менял?
– Постараюсь! Ты мне лучше не мешай сейчас!
– Давай я на кухню пойду! Жень!
Я прижимаю цветную бумагу к груди. Тщательно представляю идиотский парик, похожий на сноп расплетенных капроновых мочалок. Чтобы переливался еще и цвета менял? Ой, это надо босиком работать, там не только пальцами ведьмачат!
– И пусть он еще
Дверь закрывается бесшумно, словно шепотом. Я швыряю на стол нечто, напоминающее игрушечную болонку всех цветов радуги. Потом сшибаю крышку у жестянки. Хватаю Анькину папку для тетрадей, судорожно пихаю в нее хрупкие бумажные платьица и кукольную фигурку. На ее обороте написано простенькое: «Анечке отъ мамы». В старой орфографии, как я и предполагала. В начале дарственной надписи расплылась рыжая клякса. На кукольном личике скупая старческая улыбка. Надо же, этой мамзельке сто лет с гаком, а на ощупь она как новенькая, бумага вся ведьмовством пропиталась. Жалко такое уничтожать! Научу Аньку воспроизводить рисунки по памяти. Последняя крохотная бумажка – кружевной зонтик с огромным бантом – исчезает в папке. Я щелкаю пластиковой кнопкой, запечатываю аргумент. Прихлопываю крышку коробки. Кладу папку поверх жестянки.
– Уже готово? Дай примерить! – Анька ловит меня на пороге. – Жень, ну где парик?
– Он еще не прокрасился. Сиди на кухне и жди, сейчас принесу! И тапочки надень!
Кудлатая гадость стала пронзительно-малиновой, а если ее встряхнуть, там начинают метаться зеленые, алые и золотые искры. Мечта дальтоника, кошмар. Аньке должно понравиться. Я хватаю парик и выхожу из комнаты. Сейчас Артем заберет папку, незаметно выйдет из квартиры и сядет за руль. Доедет до ближайшего кладбища. Кинет мне смс-ку. И тогда я спокойно вызову туда конторщика. А пока – буду развлекать гостей.
– Дима, вам какой чай – с мятой, с медом, с кошачьими слезками?
Дима подает мне руку, помогая перебраться через лежащего посреди кухни Бейсика. Из ванной с восторженным визгом вылетает Анька: всклокоченные розово-алые кудри стоят дыбом, сплетаются в мелкие рожки, слипаются в невероятные хвостики.
– Очаровательно. Просто… эээ… – Дима честно пытается выпасть из эстетического шока наружу. Бейсик приподнимает морду и рычит, не одобряя современную моду.
– Я сейчас еще заколочку! У меня там в комнате!
– Заколочка – это перебор. – Я вслушиваюсь в коридорный шорох. – Давай цветочек приладим. Дима, вы можете сделать ребенку розу?
– Лучше орхидею, как в кино! Женька, сделай мне орхидею!
– Тоже переливающуюся? – Дима на полном серьезе утыкается носом в содержимое «Светлячка», азартно перелистывает аляповатые страницы. Кажется, дверь Анькиной комнаты стукнула. Я только не могу понять, Артем оттуда вышел или только туда вошел?
– Можно и простую! Только, чтобы она пахла, хорошо?
– Изобразим. Дочка, салфетку мне дай.
– Я вам три дам! Женька, а можно я в парике в лицей пойду?
– Можно! И чтобы пахла – тоже можно, – киваю я, всматриваясь в котовый загривок. Ткнуться бы туда лицом. У меня почему-то нос замерз.
– Дима, пардон, забыла спросить, а как у папы дела?
– Папа прекрасно, полинял в том году, ему снова двадцать. Просил вам кланяться.
Входная дверь щелкнула. Так простенько, едва различимо. Ну вот, все.
«Сопли – отставить. А платочек можно».