Вторая сущность
Шрифт:
Заняв в мыльной по месту да по шайке, тазику то есть, прошагали мы в парную. И полное разочарование — пар скудный, сырость тропическая, на полке слой листьев склизких…
— Растуды вашу налево! — сказал я млеющим фигурам. — Совсем народ обленился. А ну все отсюда к едрене фене!
Длинный, голубоносый и восьмидесятилетний ко мне примкнули. Сперва голиком вымели все листья. Потом протянули шланг от душа и смыли полки. Потом открыли окно на улицу, чтобы всю сырость вынесло. А уж тогда и поддали пару-жару так, что дерево запотрескивало.
Мужики уже толпятся, ждут. Двое парней нетерпеливых ругаются — мол, долго их маринуем. Все ж таки десять минут мы выстояли вахтерами. А потом открыли дверь и запустили, шествуя первыми…
Мать частная, благодать парная! Взошли все на полок и легли пластами на сухое дерево. Какие там веники — стоять невмоготу. Продирает так, что уши щиплет. Двое парней-то, оглоедов мордатых, лежат и жмурятся, позабыв про свой ор. Никакой одежи, ни должностей, ни забот, ни скандалов — тихо лежат мужики, будто молятся. Благость. Вот бы закатить такую баньку для народа всего мира в одночасье — ей-богу, не стало бы войн и всяких международных штучек.
Однако пора разгружать. Спустился я вниз, бросил в каменку три раза по двадцать пять грамм кипятку, а в четвертый раз плеханул пивка. Маленько, с полстакана, чтобы жженым не запахло. И опять влез на полок.
Многих мужиков жаром сдуло. В том числе и двух горлопанистых парней. А мы сидим, блаженствуем. Пар стоит крепкий, сухой. Хлебный дух душу щекочет. И скажу откровенно — если рай есть, то я его в виде парилки усматриваю. Конечно, хорошо поддатой.
Старик с хохолком крякнул для начала разговора:
— Есть парная, где пот бежит ручьем, а тебе ничего. Финская называется. А есть баня, где все в клубах пара и ни хрена не видно. Турецкая называется. Вот и скажу, что лучше русской бани ничего нет.
— Только русская водочка, — вставил голубоносый, нос которого от такого жара перекрасился в синий.
— Да, теперь в моде эта… сауна, — подтвердил длинный мужик. — Без веника, без движений и без воды. Разве баня?
— А что после сауны пьют? — вспомнил я. — Не пиво, не морс, не квас и не чай.
— Компот? — спросил бывший голубоносый.
— Кофий черный.
— Совсем ошалели, — вздохнул старик, который, между прочим, заместо желтизны приобрел розовость.
— «Умру ли я…» — вдруг запел синеносый мужичок.
— Ты чего? — удивился длинный.
— Сто пятьдесят успел хватить в раздевалке.
— Париться надо трезвым и впроголодь, — не одобрил я.
А тело как бы утратило весомость и как бы изошло водой. Но это еще обман — вот после обработки веником и последнего захода оно действительно. Когда веничек станет прутяным голиком, ибо парюсь я семь раз. До седьмого пота. Пот первый — самый верный, пот второй — льет водой, пот третий — сечет, как плети, пот четвертый — вроде как обтертый, пот пятый — какой-то мятый, пот шестой — вроде бы не мой, пот седьмой — наконец-то сухой.
Приготовили мы свои
— У меня веник золотой, — начал высотный мужик. — Хожу с ним всю зиму. Листков не обронил, и дух березовый не ушел. Заготовлен с секретом.
— Знаем этот секрет, — сказал я. — Веники надо ломать на троицу и две недели опосля. Пока лист имеет липучесть. А заготовленные в другое время — не веники, а розги.
— Сперва веник надо размочить, — заговорил старик якобы восьмидесятилетний, — а потом распарить в кипяченом квасе. И парься. Только не забудь после самовар чаю и полотенце на коленях. Будешь здоров, как я.
— Был у меня веник, — вставил синеносый, — из этого… из эвкалипта. Дерево такое, вроде лаврового листа. Мне этот веник друг привез с юга. По имени Кунак. Мы с женкой год им пользовались: я парился, а она кухню мела.
Мужики, сбежавшие от сильного пару, по второму разу пришли. Парень, из тех двух, из горлодралов, ко мне подкатывается:
— Папаша, одолжи веничка.
— Сам еще не парился.
— Я раза два хлестанусь.
— Веник — что жена или зубная щетка. А хрен тебя знает, кто ты такой…
И тут мы все поднялись с лавки и заработали так, что хлест наш до улицы дошел. И стоя мы и лежа, на корточках и враскорячку, на лавке и на полу, каждый себя и друг дружку… А потом, вопреки обычаю, но по взаимной договоренности, принесли тазик холодной воды, брызнули каждый себе на спину и вениками заработали — меж лопаток ангелочки побежали.
— «Умру ли я…» — запел синеносый.
Ну а потом душ. Я кладу распаренный веник на голову, и холодная вода сквозь него брызжет на меня запахом березы и теплым дождичком — как в лесу под июньским ливнем. И так хорошо моим обеим сущностям, что стоял бы тут до второго пришествия. Не зря, видать, слова «душ» и «душа» из одного гнездышка.
Парюсь я семь раз, а моюсь два. Короче говоря, когда вышел одеваться, за окнами уже потемнело.
— «Умру ли я…» — пел мой знакомый синеносый.
— Не надо, — сказал ему банщик.
— Что не надо?
— Умирать.
Одеваться надо неспешно — посидеть, поговорить, людей послушать. Баня не стадион — ору не любит. Посему я простыней обернулся, отдышался, огляделся… Чихнул пару раз… Морсу попил из ягоды клюквы, Марией моей собранной и ею же растолченной. С добавлением сахара, конечно.
Длинный мужик и восьмидесятилетний уже отбыли, парную страду не выдержали. Вот синеносый остался, хотя и тщедушный. Да он не только паром грелся.
— Поймай таракана, — объяснял ему какой-то брюхастый мужик в розовых подштанниках, — напои водкой, на крючок и забрось. Он будет дрыгаться, рыба непременно клюнет.
— Кишка с дерьмом! — рявкнул тщедушный, синеносый.
— Ты чего? — удивились розовые подштанники.
— Таракана поил и сам небось выпил?
— Допустим…
— А потом того, с кем поддавал, на крючок?