Вторая сущность
Шрифт:
Ученые пишут в статьях о разнице меж живым и неживым — пнем, допустим, и человеком, меж булыжником и кошкой… Ученые — народ загогулистый, туда загнут, куда и не догадаешься. Нашли ведь разницу меж мной, допустим, и сковородой. Я все вокруг, и себя в том числе осознаю, а сковорода не только яишню в себе, но и свою собственную ручку не понимает. Эх, товарищи ученые… Да прежде всего живое от неживого отличается тем, что живому-то больно. Больно нам, больно!
— А вдруг я был-был, Мария, да весь и вышел?
— Не пойму, про что болтаешь…
— Средь
— Неужто без тебя пропаду?
— Не пропадешь?
— Теперь женщина самостоятельна.
— Ну а эта, любовь?
— И в любви самостоятельна — сама себя кормит.
— Что ж, раньше любили за харчи?
— Харчи не харчи, а деньги влияли.
— Ага, а теперь женщина получает денег больше и поэтому любит плоше?
— Теперь она может выбрать кого хочет.
— Ага, а беззарплатная домохозяйка любит хуже?
— Хуже не хуже, а выхода у нее нет.
— А у тебя, значит, выход есть?
— Слава богу, пенсию себе заработала.
Прилила мне кровушка к щекам с таким жаром, что кожу запокалывало. Почесал я их. А Мария плащ надевает.
— Ты куда? — спросил я уж просто так.
— Пенсию сегодня выдают.
— Не потеряй, — напутствовал я.
Хлопнула она дверью, как за нервы ущипнула. А я скукожился на кухонном стуле да как заголошу на всю свою двухкомнатную:
Всего горя не приплакать, Всей тоски не притужить. Не лучше ль половиночку На радость положить?И полез на антресоли за своим «сидором».
Колеса подо мной стукали, как гальку дробили. Вроде бы я думал, вроде бы дремал… Ошалел попросту. Тощие мои мысли искали чего-то в ушедшем и прожитом. Видать, каких оправданий. А может, нужных ответов. От смешных кошмариков сдохли все комарики. Шестьдесят лет, вся жизнь в супружестве…
Знал я мужика, надумавшего уйти от жены. Только, говорит, сперва линолеум в кухне перестелю. Сделал. Только, говорит, обои переклею. Сделал. Только, говорит, в ванной кое-что подкрашу. Сделал. Говорит, бачок в туалете сменю. Сменил. Тут жена и спрашивает: «Ремонт ты завершил, в квартире чистота — так к чему теперь уходить-то?» Само собой, остался. Ну?
Народу в поезде скопилось, что спичек в коробке. Стоят руки по швам. Напротив меня села женщина молодая с мальчонкой, который лупоглазо вытаращился в окошко — травинки там не пропустит. Я и сам туда гляжу, поскольку ехать мне этой электричкой три часа с гаком…
Был у нас в шестой автоколонне многодетный мужик, решивший порвать узы. А суд не разводит. Тогда мужик открывает портфель и ставит перед судьями баночки, вроде тех, что сдают в поликлинику на анализы. Мол, пробуйте. В первом сосуде щи — кишку полощи, во втором гуляш — собаке отдашь,
В тамбуре пара голосов додумалась скрасить нашу поездку — арию хором запели. Штука классическая, тут и скопом не вытянешь. И вот надрываются.
— Господи, хотя бы перешли на песни советских композиторов, — вздохнула женщина с ребенком.
— Мам, какая станция?
— Дедово.
— А кто тут живет?
— Деды и живут, — подсказал я, поскольку мамаша с ответом затруднилась…
Работал у нас один слесарь по ходовой части — большой был ходок по бабам. Ну и на этой почве семья забурилась в кювет. Женка указала ему на дверь. А при прощании сказанула что-то обидное. От всего этого слесарь не стерпел да и хлестанул ее по личику. Тут жена рыдать, а он стоит как в мазут опущенный. И сказал ей от всего сердца: «Вот теперь я буду любить тебя всю жизнь». Поскольку жалость у него прорезалась, а любовь без жалости — что дерево без сердцевины. И до сих пор живут. Ну?
Народу еще поднахлынуло, хотя и некуда, — будь тут вместо людей спички, самовозгорелись бы. Многие и сесть не смогли.
— Мам, а что будут делать, которые остались?
— Другой поезд ждать.
— А другой поезд скоро?
— Нет, не скоро.
— А что им тогда делать?
— Другой поезд ждать.
— Да они эскимо купят и будут себе посасывать. — Я потрепал его кудлатую головенку.
Ему года четыре. Не человек, а пупсик. С другой стороны, сколько людей едет в поезде? Больше тыщи. И не одного ведь не скребануло по душе: каково-то оставшимся и что они станут делать — домой ли вернутся, пешком ли пойдут, или мороженым погреются?
— А эта какая станция? — спросил пупсик уже у меня.
— Пятаково.
— А тут кто живет?
— Да уж известно — пятаки.
— Не люди?
— Люди, только у них носы пятачками…
Между прочим, Матвеич-плотник тоже жену покидал. Уже скарб уложил, и резные фигурки свои сгреб, и руку супруге пожал… А она возьми да и спроси, что, мол, ей теперь делать с бутылкой, которую купила на всякий случай. Матвеич в лице переменился, скарб развязал и до сих пор живет. Ну?
— Дядя, а это какая станция?
— Станция Меловая.
— Кто тут живет?
— Так ведь люди, — попробовал я открутиться.
— А какие люди?
— Которые в мелу перепачканы. Но они чистятся, учти…
После войны был у меня дружок. И он хорош, и она пригожа, а разошлись. Одни после развода дичают, а другие скучают. Поскольку их интересы теперь не перекрещивались ни в зарплате, ни в жилплощади, ни в каких других подозрениях, то глядели они друг на друга спокойно. А поскольку стали они людьми чужими, то стали взаимно вежливы. Ну и позвонят друг другу, помогут, советами обменяются, а то и пообедают… Короче, расписались по новой. Ну?