Второе апреля
Шрифт:
В конце августа в Ростове-на-Дону спешно собрали большую группу учителей (городских) и предложили им немедленно выехать в районы области для пропагандистской работы по сельскому хозяйству. Когда мы возразили, что не все из нас видели, как «растет пшено», нам ответили, что это и не нужно, и перед самым отъездом вручили заготовленный текст — блестящий образец громких слов, призывов и цифр, в которых мы, «лекторы», абсолютно ничего не понимали. Поехать нас обязали, но выступать с данным нам текстом многие не решились: стыдно было перед колхозниками. Мы заменили его, насколько смогли, сообщением о международном положении и новом полете в космос. И нам,
Производителей пустых слов много, без них не обходится ни совещание, ни конференция, ни собрание. Их действительно никто никогда не слушает, но никто никогда и не останавливает, потому что это вошло в обычай, в норму. Сколько времени пропадает напрасно, сколько по-настоящему дельных предложений останутся невысказанными из-за бесконечного потока ненужных слов!..
Н. Киселева Ростов-на-Дону, школа 59».
Я хочу процитировать еще несколько писем.
«Разрыв между словом и делом приносит грандиозный материальный ущерб народу», — пишет В. Соловьев из Ленинграда. И как бы в подкрепление этой резкой его формулировки А. Ландо из Запорожья рассказывает:
«Я хорошо помню, как несколько лет назад руководство завода, который не выполнял и по ряду причин никак не мог выполнить план, брало встречные повышенные обязательства. Они «серьезно» обсуждались, под ними собирали подписи «четырехугольника» завода и передовиков производства, они превращались в закон. Бумажный закон. По нему корректировали графики, его требовали довести до каждого рабочего, вывешивали «молнии-призывы». Завод же вновь выполнял план на 50-60 процентов, а на будущий месяц снова брали обязательства на 105 процентов. Мерзкое издевательство над соцсоревнованием. Лотерея вертелась. В цехах срочно дописывались в график освоения аннулированные конструктором детали — мертвые души — и сейчас же закрашивались в цвет освоенных».
Дело тут в душевной коррозии, угрожающей многим. Ведь вывешивая график, ратуя за него или даже молчаливо осуждая эту бумажку к порядочные люди как бы признают допустимость, легальность, терпимость в известных условиях фальши, пустословия, а проще говоря, самой наглой брехни.
Автор письма из Запорожья пытается докопаться до корней этой истории:
«Одной из основных причин появления руководителя-краснобая является и некоторое несоответствие между его правами и обязанностями, несоответствие между занимаемой должностью и той ответственностью, которую он в силах на себя взять. Люди ждут от него, как от руководителя, многого, а он (то ли потому, что не уполномочен, то ли потому, что не научен или привык все согласовывать по инстанциям) не может дать этого ожидаемого многого. И вот, вольно или невольно, о я прикрывает свою беспомощность громкими или негромкими, но словами. Словами-пустышками, а не делом. Он не уполномочен делать, но болтать уполномочен».
А вот письмо из другого края страны, с целины. Пишет Леонид Козуб из Есенкульского совхоза Карабалыкского района Кустанайской области:
«Я работаю трактористом в совхозе. Сейчас у нас горячее время: убираем хлеб и пашем зябь. В каждой бригаде имеется по нескольку уполномоченных. Помощь и совет от них в работе один: «Давай, давай! Поднажми смелей!»
Я хочу задать вопрос: что значат эти газетные строки: «с невиданным энтузиазмом», «с небывалым подъемом»,
Извините, если не так написал. Я не мастак в этом деле, всего лишь рядовой труженик-хлебороб».
Не стоило автору письма прибедняться. Он все правильно понял и точно сформулировал. И ответ на его вопрос может быть только один: возвращение каждому высокому слову первоначальной его силы и весомости. За это мы все должны бороться. И Леонид Козуб тоже: ведь он не хочет терпеть, он пишет в газету и требует уничтожить шаблоны, дать права только живому, настоящему слову.
Читатель из молдавского города Бендеры пишет об особой ответственности за слово всех, кто имеет отношение к газете, книге, радио. Он осуждает «наущение на славословие».
Может быть, это не очень точно сказано, но мысль автора письма достаточно ясна. В самом деле, мне недавно пришлось читать сочинение моей доброй знакомой, ученицы пятого класса Кати. Это сочинение на тему «Наш двор» было написано в высшей степени «лакированно». Кроме нового благоустроенного дома во дворе торчало несколько кособоких дорогомиловских избушек. Но сочинительница ими пренебрегла и бессовестно утверждала, что «все ребята нашего двора живут в светлых и прекрасных квартирах». Когда я пристыдил ее, моя пятиклассница чуть смутилась и сказала:
— Но все же так пишут!
— Кто все? Ребята вашего класса? — с некоторой надеждой спросил я.
— Нет, вообще все.
Конечно, одиннадцатилетняя собеседница слегка перегнула. Но я не посмею утверждать, что у нее вовсе не было оснований так говорить. Достаточно вспомнить хотя бы потоки барабанных «табельных» стихов, появляющихся к каждой дате.
Главный конструктор судоподъемных сооружений лауреат Государственной премии Олег Афанасьевич Фирсов пишет о том, что изобилие таких стихов «привело к снижению представления о поэзии».
Читатель И.Д. Выродов из Куйбышева прислал мне целую пачку вырезок: небольшую, но впечатляющую коллекцию образцов газетной трескотни.
«Правлению колхоза и партийной организации следует серьезно заняться производством молока».
Или:
«Доходить до каждой доярки, до каждого скотника, помочь им добиться успехов, создать все условия для высокопроизводительного труда...» и т. д. — вот выдержки наудачу из присланной товарищем Выродовым статьи, взятой им из местной газеты.
Ведь что тут страшно: все эти пустопорожние призывы выглядят вполне благообразно, обыкновенно, нормально. Мы так притерпелись, что совершенно не замечаем противоестественности, дикости подобных поучений.
Авторы писем с гневом пишут о том, что мы еще не считаем чрезвычайным происшествием каждую победу пустословия. Ведь совсем еще нередко большие и важные дела без остатка уходят в слова, улетучиваются бесследно. Приходит на память классическая история с пароходиком. Кажется, он назывался «Катя». Тщеславный капитан достал где-то для этого буксиришки мощный гудок, полагающийся океанскому кораблю. И вот подведомственная ему калоша стала сотрясать океанским ревом тихие речные берега. Но сдвинуться с места она уже не могла: весь пар уходил в гудок. Аналогия тут невеселая. На заводах, на фабриках, в учреждениях некоторые руководители считают своей главной задачей погромче гудеть. И всем нам надо жестко подсчитывать: сколько трудовой энергии расходится впустую, сколько пара «уходит в гудок».