Второе апреля
Шрифт:
— Я тогда, по правде говоря, сильно устал... Но теперь, конечно, жалею, что отказал, потому что он же не для себя просил...
Тут к нам на колени плюхнулся толстый дядька в замше со стрекочущей кинокамерой в руках. Он поерзал немного и переместился в глубину ряда на руки к какой-то панбархатной даме. Та завопила.
— Тихо! — сказал Петрухин. — Человек на работе, можете вы понять. Мы сидим тут и смотрим... А другие тоже надеются увидеть. Хотя бы в кино.
Потом был перерыв, и наш друг звукооператор потащил нас в фойе. Мы немного
Петрухин все время как-то ошалело вертел головой. По-моему, его волновало обилие знакомых лиц в толпе гуляющих. Даже у себя, в Тимбуновском клубе горняков, он вряд ли видел столько знакомых лиц. И он сперва не понял, что это артисты, снимавшиеся в кино. Тут гуляли положительные герои, счастливые в любви, созидательном труде и битвах с консерваторами и в крупных открытиях. А с ними, иногда даже под ручку, прохаживались оттклкивающие кинозлодеи со шпионскими, бюрократичкскими и немецко-фашистскими физиономиями. И первые беспринципно обнимали вторых. Чирикали красавицы. И Петрухин, наконец сообразив, в чем дело, засмеялся. А про одну кинозвезду с распущенными волосами (фасон «Колдунья») он сказал с большим чувством:
— Красивая! И волосы какие... Как у Леонардо да Винчи!
Потом он увидел буфет и временно покинул нас. Вернулся с двумя большущими пакетами.
— Все-таки хорошее в Москве снабжение, — сказал он серьезно. — Не сравнить, как у нас. Я вот конфет набрал. Сверху шоколад,внутри вино или что-то такое... У меня пацаночка восьми лет еще такого не видела.
Тут загремел звонок, и мы опять пошли в зал.
Это был хороший фильм, лучше прежних. Потому что в нем было не так много парада, и диктор не очень орал, и, главное, подробно был заснят удивительный труд космонавтов.
Петрухин уважительно крякал, глядя на адскую многоступенчатую карусель, вращавшуюся как-то сразу во все стороны. Потом космонавта кружила центрифуга. Потом была сурдокамера-ящик, до краев наполненный тишиной.
— Точно, — громко прошептал Петрухин и накрыл мою руку своей.
На его ладони — будто роговые пластинки...
— Это точно. Самое плохое — тишина. Я так вот в шахте сидел. Двое суток один в завале, — сказал Петрухин.
Сурдокамера. Полное одиночество. Тишина, полная тишина, просто невозможная на нашей громкой планете. Многодневная тишина, полутьма, недвижность. И вдруг — это самое жестокое испытание нервов — тишина внезапно взрывается: леденящие душу вой, визг, мельтешение разноцветных огней...
Мы все вздрогнули. Космонавт там, на экране, не вздрогнул. И Петрухин не вздрогнул.
А потом — полет. Голубая земля, которую можно охватить взглядом почти всю сразу. Потом приземление... Красная ковровая дорожка и четкие шаги к трибуне... Миллионные толпы людей на шоссе, на улицах, на Красной площади — бесконечно щедрая награда за одиночество сурдокамеры.
Наверно, это все Петрухин уже видел в киножурнале. И последние минуты он сидел, отвернувшись от
Домой мы пошли пешком. Звукооператор жил в одном доме со мной. И Петрухину, как выяснилось, тоже надо было на Кутузовский: знаете, гостиница «Украина»? Такой высотный торт с цацками! Вот там он остановился на 24-м этаже, в роскошном — пропадай финансы! — номере за 5 рублей в сутки.
— Деньги летят! — сказал он отчаянно. — И как удержишься! Одной колбасы тут у вас десять сортов или двадцать. А у нас в тайге — иначе. И еще много чего ина-аче!
Доброе лицо звукооператора сморщилось от сострадания. Он был прекрасный человек, мой друг. Из тех, что отдадут кожу, чтоб другому рубашка была.
— Плохое снабжение, — сказал Петрухин. — А в шахте такое дело... Не полопаешь, не потопаешь.
— Ох, — сказал звукооператор и опять поморщился, как от боли. — Очень нужен Петрухину космос!
Петрухин остановился.
— Очень нужен? — спросил он вдруг каким-то сиплым голосом. — Очень нужен?
Вот точно так, придравшись к первому слову, в поселке начинают генеральную драку.
— Очень нужен, говоришь? И взорвался:
— Так что ж, я, по-твоему, за одни харчи живу? Как у попа работник?
Он плюнул себе под ноги. И перешел на другую сторону широченного Новоарбатского моста. Чтоб не иметь к нам никакого отношения.
— Что ж это он, ей-богу! — вконец расстроился звукооператор.
А мне вдруг вот что подумалось. Мне подумалось, что в тот год, когда Колумб отправлялся открывать Америку, многие хорошие люди тоже, может быте, огорчались. В самом деле, говорили они, на кой черт эта Индия, Вест-Индия, Америка (или как там ее потом назовут!), когда в Андалузии неурожай оливок и чувствуется нехватка хлеба и белого вина.
ТРАМВАЙНЫЙ ЗАКОН
В ресторане свободных мест не было. Об этом большими красивыми буквами кричала табличка, выставленная за стеклянной дверью: «МЕСТ НЕТ». Дверь была заперта, и надежно защищенный ею швейцар время от времени разводил руками, будто делал производственную гимнастику.
— Он шахтер! Из Донбасса! — орал Гера, тыча пальцем в Андрея. — Он гость! Будь человеком, папаша!
Может, швейцар в конце концов услышал эти слова, а может, ему просто надоело объясняться жестами, но вдруг дверь отворилась...
Места в ресторане, ясное дело, были. Даже нашелся свободный столик у самой эстрады. Ресторан (несмотря на свиные отбивные, пельмени и борщ украинский в меню) считался восточным. И оркестр на эстраде тянул что-то восточное — бесконечное и заунывное. Он странновато выглядел, этот ансамбль, больше похожий на бухгалтерию. Будто пенсионер-главбух, и подхалим зам, и усатая женщина-счетовод вдруг почему-то переместились на сцену и вместо счетов и арифмометров заиграли на, диковинных инструментах.