Второе апреля
Шрифт:
Потом я позвонил в мебельную мастерскую. Меня долго и с пристрастием допрашивали: какая мебель и какие в ней разрушения? Потом сказали: нельзя. Это блажь (две планки отвалились), из-за какой-то ерунды они не будут гонять мастера. Оставалось либо поломать тахту до кондиции, либо же тащить ее через пол-Москвы в мастерскую.
— Ну, ладно, я позову мастера, договаривайтесь с ним сами, — смилостивился наконец человек при телефоне.
Дальнейшее ясно: мастер пришел (уже от себя лично) и разрушения (все те же две планки) нашел ужасными и содрал за труды (пятнадцать минут) десятку.
Выходит,
Конечно, есть вещи, которые, действительно, делать нельзя. Скажем, задерживать поезд. Но мне вот просто праздник был, просто именины сердца, когда недавно на станции Кретинга задержался на лишние две минуты пассажирский поезд No 144. Престо обнаружилось, что с курорта едет сразу много народу с маленькими детьми, с огромными чемоданами и с неудобными пакетами, в которые запеленаты нежные копчушки и угри.
И человек в красной фуражке бегал от вагона к вагону и кричал нечто необычное:
— Не волнуйтесь, мамаши... спокойненько... честное олово, без вас поезд не уйдет...
Такие праздники доброты и внимания, внезапно возникающие среди житейских наших хлопот, еще не перестали быть редкостью. Особенно в Москве, где все это, как нигде, наглядно. Ведь хватает еще, к сожалению, и разных холоднокровных... Единого стиля пока нет...
А в небольшом городке Клайпеде он уже просматривается, этот стиль.
Слово «нельзя» в Клайпеде не принадлежит к числу любимых. Это замечает всякий приезжий. А местные, даже уже и не замечают. Как-то так там воспитаны люди, работающие по обслуживанию, что для них чистая мука произнести это слово и они почти всегда обходятся без него.
Я бродил по Клайпеде и упивался малознакомым захватывающим чувством. Захожу в швейную мастерскую и спрашиваю:
— Можно ли сшить за пять дней костюм?
— Можно, — говорят.
— А из моего материала?
— Можно, — говорят.
— А с вашим прикладом?
— Можно — говорят.
Никакого материала у меня нет, костюм мне не нужен, но все равно приятно...
Я требую в кафе, чтобы мне сделали салат по-особенному, без уксуса и соли, я спрашиваю, нельзя ли поджарить рыбку не на сливочном, а на постном масле. Почему нельзя — можно.
Я делаю заказы в мастерской на реставрацию мебели красного дерева и спрашиваю, нельзя ли пригласить мастера вставить две планки в тахту. Почему нельзя — можно. И душа радуется, хотя в Клайпеде, у меня нет никакой недвижимости: ни тахты, ни планок, а красного дерева и в Москве нету.
И просто, чтобы разобраться, я отправился на улицу Монтес, 24, в кабинет бытового обслуживания.
Два часа я беседовал с главным инженером, изобретал самые прихотливые задачи, капризничал, назначал самые сумасшедшие сроки. А он все говорил: можно, можно, и это можно, и это — трудно, но можно.
Технология местной идиллии оказалась простой:
— Мы сидим здесь специально для того, чтобы людям было легче.
Что значит «стараемся»? Вот однажды пришлось отказать какой-то моднице, пожелавшей сделать набойку на капроновый каблук. Сказали: нельзя. Но на этом точку не поставили. Объявили ЧП, выяснили, что такие набойки чинят только в Вильнюсе (какими-то особыми четырехгранными гвоздями с применением дюраля), И лучший сапожник поехал в творческую командировку, прошел курс наук и стал чинить капрон...
Я разговаривал с главным инженером, бывшим солдатом-артиллеристом, и испытывал постыдное чувство. Умиление, что ли. Меня, честно говоря, всегда бесило то легкое придыхание, тот излишний восторг, который так часто звучит у нас в рассказах о простых вещах, о выполнении прямых обязанностей, за которые деньги платят... Это ведь, в общем-то нормально, что люди, призванные обслуживать население, в самом деле его обслуживают, что работники общественного питания действительно питают общество, что работники торговли воистину торгуют, а не малюют художественные картонки: «пива нет», «лезвий в продаже нет», «дамские туфли только 47, 48 и 49-го размеров»...
Нормально было мое удивление, когда в той же Клайпеде в окошке автостанции ко мне повернулась спиной дежурная. А удивляться вежливому продавцу или обязательному секретарю в начальниковой приемной, напротив, нелепо, даже дико...
Поймите меня правильно, это не только про бытовое обслуживание, это не столько про бытовое обслуживание, сколько вообще про отношение человека-ведомства к человеку-человеку. Можно затратить миллионы новых рублей на предприятия добрых услуг, на всяческий сервис, и ничего доброго за эти деньги не получить. Это если не будет воспитано уважение и нежнейшее внимание к каждому. Именно к каждому! Ей-богу человек тысячу раз заслуживает такого внимания. «Нельзя» — это ЧП. Ко всякому «нельзя» обязателен вопрос: «почему»? И вразумительный ответ обязателен.
ЧТО ЗНАЧИТ «СЛУЖАЩИЙ»!
Я сейчас вспомнил, как на ночной Нарвской улице кричал Володя.
— Чиновники! — кричал он. — Сволочи! Восемь резолюций на одной бумажке, и никакого шевеления.
Володе лет двадцать пять. Он инженер, начальник комсомольского штаба Прибалтийской ГРЭС. Представьте себе, взяли человека из нормальных производственных условий и посадили на работу почти контролерскую, почти снабженческую. И что же он видит? То одна, то другая деловая бумага — сверхважная, сверхспешная, просто обжигающая Володины руки, вдруг уходит в какое-то болото, засасывается.
— Как вы думаете, почему они это делают: поручают друг другу, перепоручают, согласовывают, увязывают?
Мы шли с какого-то совещания, и Володя еще чувствовал себя на трибуне.
— Все потому, что они не хотят отвечать. И они ни за что не отвечают. Они притворяются ответственными. Симулируют...
Володя ругал их чиновниками. И в его устах оно было удивительно точным, это слово, про которое, повторяю, в «Толковом словаре» еще двадцать четыре года назад было сказано: «дореволюц., загр.».