Второе небо
Шрифт:
— Да, да, — спохватился Рощин и, вспомнив про зайца, хохотнул. — Ну, а как же заяц от кваса захмелел?
— Вот так и захмелел от кваса. Что ж я вам скажу — от самогонки? Так вы мне щелчок дадите.
— Ага, ты прав, — согласился Рощин. — Брехать так брехать. Ясно. Ну, а куда же он, извиняюсь, спать завалился?
— А чего извиняться? В печь, понятно дело, — ответил Тимка. — А печь в это время топилась, — добавил он.
— М-да, — промычал Рощин и несколько шагов прошел в глубокой задумчивости. — И заяц, надо полагать, не сгорел?
— Разве
— Бедный заяц! Захлебнулся небось?
— А с чего ему? Выпил всю воду, еще сильнее пить захотел.
Теперь Рощин уже бодро соображал и не тратил время на раздумья.
— Скажи на милость: откуда же у зайца трактор появился?
— В эртээсе выменял, — ответил Тимка. — Там их столько валяется — ноги сломаешь… Отвалил директору два мешка шишек, насыпал полный кошель дырок от бубликов, взвалил трактор на плечи — и ходу…
— А на что директору шишки?
— Щи из них варил, — отбивался Тимка. — Такие наваристые — во! Не то что в совхозной столовке. Гвоздей заместо соли добавишь — за уши не оттянешь! Сам ел, добавки просил.
— А дырки ему зачем? — наседал Рощин.
— Забор из них поставил. Лучший забор на деревне! Только куры поклевали…
Рощин вошел в азарт: смеялся, хлопал Тимку по макушке и задавал все новые вопросы. А Тимка выдумывал все новые брехалки, одну нелепее другой. И при этом бровью не шевелил, словно не понимал, чему удивляться.
Когда же Рощин узнал, что зайцы сдают по госпоставкам собственные шкурки, что лучшая еда для них — утиный кряк и что есть у них свой сельсовет, он притянул к себе Тимку и посмотрел на него так, словно тот свалился с неба.
— Ну это же черт знает что такое! С такой фантазией ты любого Мюнхаузена за пояс заткнешь! Слыхал небось про такого?
— Минхауза? — переспросил Тимка, наморщив лоб, и тут же поспешно согласился: — Это точно, заткну. Я уже больше ста щелчков впрок накопил.
— Это как же — впрок?
— А так: щелчки собираю, а бью, когда палец зачешется.
— Ну, а сейчас он у тебя не чешется? — Рощин поежился. — Ты ведь, надеюсь, не станешь откладывать? А то уеду, и щелчки твои поминай как звали.
— Не, — смутился Тимка, пряча руки за спину. — На первый раз прощается… Теперь вы брешите. Может, и отыграетесь.
— Ну, мне с тобой тягаться трудно. Ты смотри какой сноровистый, а я новичок.
— Да это же просто. — Тимка пожал плечами. — Вон видите — синичка летит? (Рощин вскинул голову кверху.) А видите — во рту колесо держит? (Рощин с усмешкой посмотрел на Тимку.) Синичка, значит, каркнула, уронила колесо, а оно и покатилось по полю. На горку въехало и дальше покатилось, до самой мукомолки. А та всю муку перемолола, мука сама в ситные булки испеклась. Запах такой вкусный пошел, коровы сбежались, стали друг у друга булки отнимать, да только никому не досталось. Щуки прыг-прыг из воды и потаскали все булки из-под носа… Ну вот,
Тимке очень хотелось помочь писателю, но тот держался за бока и только похохатывал.
— Ах ты!.. Да ну ты!.. Как же они булки-то?..
— А так вот, зубами.
— Ну, а коровы что?
— Что — коровы? Щуки залаяли на них, а коровы к тете Даше на птичник убежали…
Тимка потерял вдруг интерес к игре: она была не настоящей — Рощин лишь подбивал его, а сам не сочинял.
— Значит, залаяли щуки?
Рощин полез в карман за блокнотом и долго записывал что-то, цокая языком и качая головой.
— Ну, ну, а дальше?
Но Тимка не слышал его. Тимка глядел на авторучку и молчал. Ручка была какая-то незнакомая, толстая, как бочонок, с золотым пером. Рощин посмотрел на Тимку, потом на авторучку.
— Нравится?
— Ага, — выдохнул Тимка.
— Ну, тогда твоя. На!
— Не, что вы! — испугался Тимка, даже спрятал руки за спину. — Нельзя мне за так… — Он даже охрип от волнения.
— Не за так, за брехалки.
— И-и, чего! Да я их наговорю — на возу не увезете. Еще ребят кликну… Разве можно за них такое?!
— Ну, тогда разыграем ее: кто кого перебрешет…
На этих условиях Тимка согласился, и Рощин, уже кое-чему наученный от своего спутника, стал рыскать глазами по весеннему лесу, облакам и пролетавшим грачам, выискивая, за что бы зацепиться.
— Ну, вот что, — начал он. — Видишь вон ту березку?
— Это которая с елочкой в обнимку?
— Ну да! А живет в ней мышка, плетет паутину и ловит котов…
— Да ну! — удивился Тимка и сдвинул на затылок ушанку. — А как же она их ловит?
— Удочкой! — Рощин расхохотался, чрезвычайно довольный своей брехалкой, но потом надолго задумался: что ни говори, а опыта у него было еще маловато, не то, что у Тимки.
Вошли они в деревню, а возле школы их уже поджидали ребята. Без пальто и шапок, они бегали вокруг крыльца, сбивали сосульки и пускали бумажных голубей. Над лужами, еще затянутыми льдом, кружились грачи. Они бесстрашно прыгали на его сверкающую гладь и скользили на лапках, как на коньках. Деревенский воздух был сегодня особенно вкусный — это был вкус льда и солнца. Рощин останавливался, растерянно смотрел по сторонам и улыбался, а Тимка прыгал через лужи и что-то кричал.
В школе, когда все ребята собрались в классе, Рощин читал им свою новую книжку, рассказывал о своем детстве и долго отвечал на вопросы. И, между прочим, сказал:
— Тут некоторые хотели узнать, как становятся писателем… Дело это, конечно, не простое и не каждому под силу. Может быть, даже и кое-кто из вас, — и при этом он посмотрел на Тимку, — мог бы стать…
Тимка в это время пригнулся над партой и грозил кому-то кулаком, потому что авторучка, выигранная им в честном бою, авторучка с золотым пером, похожая на бочонок, гуляла по рукам и никак не хотела возвращаться к хозяину. Так и не услышал он, что сказал Рощин.