Второе небо
Шрифт:
Когда Ивка и отец проходят деревней, женщины приветливо кивают им. Ивка чувствует на плече своем тяжесть отцовской руки и гордо оглядывается. К Панасу в кузницу он уже больше не бегает, но, когда слышит бой по наковальне, сердце его вздрагивает. Он поворачивает голову к оврагу и тихо повторяет:
Дружно, братцы, начинайте! Да ровнее отбивайте, Да ровнее отбивайте! Отбивайте, отбивайте, Да ровнееЭто Ивка поет песню, которой выучил его Панас, — песню о веселых кузнецах, никогда не знающих покоя…
Ленька едет в Джаркуль
Всю дорогу бабушка неусыпно следила за Ленькой.
— Долго ли затеряться! — говорила она, запирая купе.
Но стоило ей заглядеться или вздремнуть, как Ленька осторожно поднимал рычажок и тут же выскакивал в коридор.
Бабушка ходила по вагону.
— Не у вас тут мой шалопут? — спрашивала она, заглядывая в соседние купе.
— Только что убежал.
— Управы на него нет!.. В деревне его и не видишь, только забежит домой: «Дай поесть!» А тут нужен глаз да глаз. Долго ли затеряться в пути!
И рассказывала, что едет она с внуком к дочери на целину.
— Всем семейством трудно было сразу подняться… А теперь у них еще один мальчонка народился. Как же им без меня? — с важностью подчеркивала бабка. — Ну, а приехать зятю за мной, пишет, некогда: урожай большой. Вот и приходится одной в такой путь тащиться…
Весь вагон уже знал, куда и зачем едет старушка, сочувственно выслушивали ее жалобы на внука, но не выдавали его.
— На-ка, поешь, — говорила она, когда ей удавалось поймать внука и водворить на место.
— А я уже ел, — хвастался Ленька и хлопал себя по животу. — Куриную ножку, яблоко, шоколадину, даже пиво попробовал.
— Бесстыдник, по чужим людям харчуешь, своего нет? — сердилась бабка и сама жевала черствые деревенские лепешки, крутые яйца и соленые огурцы.
Перед Джаркулем, станцией под Кустанаем, где они должны были сходить, бабка всю ночь не спала. Она перекладывала узлы, поправляла одеяло, спадавшее с Леньки, и вздыхала.
Утром она вытащила узлы в проход: пассажиры ходили, спотыкаясь о них, а проводница, девушка лет восемнадцати, очень строгая на вид, вдруг рассмеялась:
— Бабушка, и до чего же вы беспокойная!
— Темная я, доченька, в грамоте слабая. Не узнаю вывесочку-то на станции, а поезд и уйдет, — извинялась старушка и, наверно, в десятый раз просила ее помочь сойти в Джаркуле.
На станции Ленька спрыгнул первым. Бабка успела передать узлы, засуетилась и побежала обратно.
Неизвестно, что она оставила там, в купе, но, когда выскочила в тамбур, поезд уже тронулся. Ленька только успел заметить ее побледневшее лицо, сбитый набок платок и разметавшуюся прядь седых волос. Чья-то рука втащила старушку обратно, один за другим простучали вагоны, мелькнул флажок в конце, и на платформе с грудой узлов Ленька остался один.
Тут ему стало не хватать воздуха,
Когда Ленька уже собирался перейти на тихий, безутешный плач, перед ним из тумана вырос отец — огромный, в телогрейке, с небритыми щеками и воспаленными глазами.
Вокруг собралась толпа. Люди сочувственно качали головой, пожимали плечами, давали разные советы. Пропала бабка — такое не часто случалось. У отца на лбу выступили капельки пота. Ленька никогда не видел отца таким растерянным. Он испуганно притих, ожидая взбучки за пропавшую бабку. К ним подошел начальник станции.
— Мимо проехала? — спросил он, не удивившись. — Это бывает. Позвоним сейчас в Успеновку, а ночью ее с троицким обратно доставят. Не пропадет ваша матушка…
Все облегченно вздохнули. Воспрянул духом и Ленька. Только отец не обрадовался.
— Бабку жаль, изведется, — покачал он головой. — Да и комбайн у меня стоит, время горячее.
Сквозь толпу протиснулся паренек в тельняшке, с подсолнухом в руке.
— Здорово, дядя Гриша, — обратился он к Ленькиному отцу. — Это я, Павлик, не узнаете? Мой батя у вас штурвальным работает…
Отец уставился на него, не понимая, какое все это имеет отношение к пропавшей бабке.
— Вы же на машине приехали, так? Вот и догнали бы: грунтовая аккурат вдоль железки идет. Через полчаса там будете.
Отец тут же схватился за узлы. Павлик сунул подсолнух за пазуху и бросился помогать. Узел он перекинул через борт и сам залез в кузов.
— Садись, Сашок! — крикнул он мальчишке в косынке из носового платка на стриженой голове. — И ты, малец, давай с нами, — разрешил он Леньке. — С ветерочком, знаешь, здорово!
Вел он себя так, словно был здесь хозяином. Ленька вопросительно посмотрел на отца.
— Дай-ка хоть посмотреть на тебя, — сказал отец. — Не соскучился по братцу, а?
Братишку Ленька никогда еще не видел. Любопытно, конечно, какой он, но соскучиться просто было некогда — родился тот совсем недавно, а в дороге не до него: столько всего незнакомого, что только поспевай рассматривай!
— А он про меня знает? — спросил Ленька.
— Как же! Только народился, сразу о тебе и спросил: когда, мол, Ленька приедет?
Отец рассмеялся и потрепал сына по щеке.
— Ну ладно, валяй наверх, если не хочешь с отцом.
Ленька, подхваченный ребячьими руками, взобрался в кузов.
Узлы сразу разлетелись по углам. Мальчишки присели на корточки. Ленька схватился за борт, кепка его шлепнулась на пол.
Поехали! Глаза у Леньки округлились от ужаса, ветер растрепал соломенный чубчик. Он вглядывался в ребят, словно скакал на бешеном скакуне, а они мчались где-то далеко впереди.
Грузовик и в самом деле прыгал, как скакун, ноги у Леньки то и дело отрывались от пола. Отец оборачивался и смотрел в заднее окошко, перечеркнутое решеткой. Ленька кивал ему и смеялся, потому что душа его рвалась на части и чувствовал он себя птицей, летящей высоко над землей. А под ними, сливаясь в сплошной поток, летели дорога, пшеница, ковыль.