Второе сердце
Шрифт:
На следующий — по приезде — день пошел я искать буровую, любовно думая о станке как о своем отныне кормильце и объекте приложения знаний и способностей. Они, знания мои и способности, представились мне вдруг грудами руды, подобными наваленным возле шахт. Руду эту надо еще везти в бесчисленных вагонах куда-то, где можно переплавить в жарких печах, дабы получить чистый металл. Был я самокритичным и любил всякие сравнения…
Вышка буровой торчала в центре города. В новом ватнике и при шляпе, меся бурую глину новыми резиновыми сапогами, я обошел огораживавший рабочую
«Многовато народу — видать, какая-то неполадка…»
Я знал, что работы на станке ведутся в две смены. Вместе же бригада собирается или при перевозке вышки на другую точку, или при ликвидации аварии. Перевозка отпадала — ни трактора, ни автомобилей поблизости видно не было.
По тому, кто что делал, определил я сменных мастеров: один стоял за механической лебедкой, предназначенной для спуска и подъема станка; конец толстого троса, намотанного на ее барабан, беспомощно лежал на земле. Второй сменный привязывал палку к тонкому тросу, перекинутому через вспомогательный блок вышки на барабан ручной лебедки. Станка на поверхности не было.
Мне в точности не восстановить уже тех первых сказанных тогда слов, помню только, что произнести их не мог долго: обошел вышку, осмотрел механизмы, постоял в стороне от примолкших, а до того о чем-то споривших буровиков.
«Так, мол, и так — я ваш новый начальник…» — всего-то и требовалось сказать. Но сказанные мною слова были, видимо, иными; хотя какая разница — все в конце концов стало ясно.
— Трос в скважине лопнул… Вот Вася собирается спускаться ладить, — пояснил дело стоявший за лебедкой сменный. Он же был старшим мастером бригады. Федор Петухов — так его звали. А второй сменный — Вася Маков. Мне о них подробно рассказали еще в Ленинграде в управлении нашего треста перед отправкой сюда.
— Дайте-ка я слажу…
— Чего?
— Посмотрю, что там к чему…
Петухов пожал жесткими брезентовыми плечами.
— Вась! Дай седло начальнику.
Маков передал мне трос с привязанной к нему не очень толстой и плохо оструганной палкой, которую я не сразу сумел оседлать. Петухов и один из рабочих взялись за ручки лебедки, трос натянулся, и я, вращаясь на нем, повис над скважиной.
— Шляпу-то оставьте — перемажете! Наденьте вот шапку! — Маков стащил с кудрявой головы склизкий от глины треух.
— Не подойдет. У меня башка большая.
— Ну, как знаете…
— Готовы?
— Готов! — едва успел я крикнуть и полетел вниз.
«На свободном ходу спускают… Трос бы не лопнул!»
— С ветерком начальничка, так-перетак! — услышал я уже в земной прохладе и полумраке, принимавших меня. Вася Маков был уверен, что мне сейчас не до его словесных нежностей, но забыл, видно, как чутко скважина, словно огромное ухо, ловит и усиливает в себе звуки.
Наверху резко затормозили. Палка врезалась в тело, трос дернулся и больно ударил в пах. Я различил под ногами верхнюю часть станка и через секунду стоял на скользком металле. Вся пятитонная,
«Вот и лично познакомились! Разрешите представиться: горный инженер Семенов Сергей Сергеевич!»
— Что-что? — ухнуло сверху. — Как там дела? Трос из блока не выскочил?
Присев на корточки, нагнув голову, касаясь задом и шляпой липких стенок скважины, я с трудом разглядел блок и оборванный трос, легший кольцами. Конец его расплелся, искореженные пряди угрожающе щетинились.
— Нет, не выскочил!
— Не ухватите?
— Попробую…
Становилось душно. Из-под шляпы лил пот, дышалось тяжело.
— Ладно, вылезайте! Надо с крюком спускаться!
— Сейчас, сейчас…
— Вылезайте, хватит мазаться!.. Сели?
Я еще помедлил и, отчаявшись чего-либо достичь, вновь оседлал палку.
— Тяни!
За ушко — на солнышко!.. Дернул черт!..
В открытую улыбались, глядя на меня, потного и перемазанного, буровики, переглядывались. Оделили ветошью — руки вытереть, почиститься…
Вася Маков ловко заправил под себя освобожденную палку, сунул под мышку проволочный крюк, глянул на Федора и тем же манером, что я, отправился в скважину.
Кое-как приведя себя в порядок, потоптавшись около не обращавших более на меня внимания буровиков, я, не прощаясь, ушел с площадки и побрел к дороге — ловить попутную машину. Домой…
Вася Маков оказался моим соседом по бараку — дверь в дверь — и очень красивым мужиком. Отмывшегося и переодевшегося — я не сразу признал своего сменного, вынося на улицу ведро с грязной (жена домывала пол) водой и встретив его в коридоре.
— С новосельем, начальник!
— Спасибо, спасибо!
«И правда: какое ни на есть — все же новоселье… Новое твое пристанище — первое в начинающейся трудовой жизни. А сколько их предстоит еще переменить, сколько обживать придется — одному богу известно… Но первого — больше не будет!»
Я обернулся к открывавшему дверь своей комнаты Макову:
— Василий! Заходите попозже — отметить полагается такой случай! Посидим — чайку попьем!
— Чайку…
— У меня индийский привезен, со слониками!
— Зайду, ладно…
Маков пришел с женой и сынишкой, ростом и упитанностью равным нашему Степану. Увидев сверстника, Маков-младший завертел стриженной «под ноль» головой и заулыбался.
Василий обошел взглядом расставленные на столе чашки, сахарницу, тарелку с бутербродами, алюминиевые миски — с конфетами и печеньем, скосил глаза в один угол комнаты, в другой… и, заметив, что на него смотрят, покраснел вдруг весь — от черных кудрей до отложного воротника; даже грудь его в треугольном вырезе ковбойки побагровела. Жена моя поспешно подхватила меньшого гостя и потащила в угол к хмурому Степану.
— Покажи, Степа, мальчику свои игрушки…
Я снял с электроплитки огромный чайник, полученный вчера со склада экспедиции вместе со спецодеждой, раскладушкой, ведром, тазом и прочей хозяйственно-бытовой мелочью.