Второй фронт
Шрифт:
— Спасибо, не откажусь.
— И ты, Егорушка, садись. Это недолго.
Пока доктор с Егором пили чай, мать набила большую сумку продуктами и поставила в передней.
Егор с доктором доехали до Рабочего поселка на трамвае, а там было недалеко. Дверь открыла незнакомая женщина, спросила:
— К кому?
— Мы к Илье Нилычу. Это — доктор! — сказал Егор.
— Проходите, проходите — они в комнате.
Навстречу вышла еще не старая женщина, в платке на худеньких
— Пожалуйста, проходите. Он проснулся, — сказала хозяйка, пропуская их в комнату, где у постели больного сидела дочь.
Доктор разделся, помыл руки, подошел к больному.
— Ну-с, как мы себя чувствуем, Илья Нилович? — сказал приветливо, словно лет десять знал и лечил больного.
— Спасибо, доктор. Сейчас получше.
Доктор пощупал пульс.
— Так, так… хорошо. Ну-с, давайте посмотрим, послушаем вас.
Пока доктор осматривал больного, Егор поставил сумку к столу, присел на табуретку. Жена и дочь помогали доктору.
— Так-с, Илья Нилыч, придется нам полежать в постели, — добродушно сказал доктор. — Придется, голубчик, ничего не сделаешь… Истощение сильнейшее… к другое прочее…
— Как же его лечить? — спросила жена.
— Главное лекарство — усиленное питание, покой и режим. Хорошо бы куриного бульончику. Да-с… Придется пить рыбий жир и глюкозу. Я сейчас пропишу.
— Разве сейчас курицу достанешь? — вздохнула хозяйка.
— А это что? — крикнул Егор, доставая из сумки большую белую курицу.
— Вот вам и спасение! — одобрительно сказал доктор. — Понемногу варите бульон — хватит надолго.
— А вот еще пирог с грибами! — вынул Егор завернутый в бумагу пирог, еще тепленький.
— Это не годится! Это решительно не годится, — строго сказал доктор, — даже и не показывайте больному.
— А вот тут в мешочке сухари белые.
— Сухарики хорошо. Славно! Давайте с бульоном.
Егор вытащил кусок сала и свежую свинину.
— Сало потом. А мясо провернутое понемногу давайте… Да у вас, я вижу, там клад. Что еще?
— Варенье из черной смородины.
— Это хорошо. Делайте питье. Очень полезно.
— И вот еще банка меду.
— Отлично! — воскликнул доктор. — Это единственным продукт, который усваивается организмом полностью. И главное — удивительно целебный.
— Еще в мешочке какая-то крупа.
— Ну-ка разверните, посмотрим.
— Манная! — сказала хозяйка.
— Это замечательно! Покупайте молоко, варите кашу.
— Ты, Егор, уж не ограбил ли магазин? — повеселев, с болезненной усмешкой спросил Илья Нилович.
— Мать прислала. У нас же свое хозяйство. Бабка с дедом держат кур, козу, поросят… Так что с голоду не умрете, Илья Нилыч!
— Спасибо, Егор!..
Доктор присел к столу и стал выписывать лекарства. Хозяйка
— Вот рецепты, — сказал доктор. — Я написал «срочно»! Дадут в любой аптеке. Как принимать — тут указано.
— Не знаю, как и благодарить вас, доктор! — сказала хозяйка.
— Никакой благодарности не надо. Я сам эвакуировался из Северограда. Сам разделил вашу участь… Вот только больного одного старайтесь не оставлять.
— Я и дочка будем по очереди сидеть.
— Вот, вот. Это важно. Ну-с, так поправляйтесь, Илья Нилыч. Все будет хорошо, — сказал доктор и стал прощаться.
— Не унывай, Илья Нилыч. — Егор пожал его влажную руку. — Не такое пережили. Я буду к тебе приходить.
— Спасибо, Егор. Главное — ты в цеху замени меня, пока болею. Самый аврал сейчас.
— Будет порядок, Илья Нилыч. Не волнуйся!..
Егор попрощался с хозяйкой и вышел вслед за доктором.
Стоявшая в передней Поля вдруг подлетела к нему и поцеловала в щеку…
Старые авиационные моторы в цеху разбирали, части держали в керосине, отмывая копоть, грязь, ржавчину, потом собирали снова и ставили на танки вместо дизельных.
С мобилизацией инженеров-коммунистов работа в механических цехах пошла лучше. Ежедневно под наблюдением военпреда Чижова на платформы грузились два-три танка, прошедшие испытания на танкодроме, и отправлялись прямо на фронт. В связи с этим поднялось настроение у рабочих и специалистов. Появилась надежда, что немцев удастся остановить.
Однако семья Клейменовых жила в тревоге, и день ото Дня эта тревога усиливалась. Всех волновало и угнетало длительное молчание Максима. На конверте последнего письма, написанного под Мценском, разглядели штамп «Москва». Это заставляло думать, что письмо было кем-то отправлено из Москвы. Что с Максимом? Где он? Жив или нет? Можно было только предполагать… И, как всегда в таких случаях, предполагали худшее…
Но никто не высказывал этих предположений. И вообще старались не говорить о Максиме.
Мать утешала себя тем, что вернулся Егор, и радовалась за него. Но эта радость была неполной. Не чувствовала она, что Егор счастлив. Какая-то отчужденность была между ним и Татьяной. Как-то заглянула она в приоткрытую дверь и увидела, что Егор спит на кушетке.
«Может, так заведено у них было? Слыхала я, что многие спят на отдельных кроватях… А может, промеж ними чего и вышло?.. Сомнительно, чтобы после такой разлуки баба спала отдельно?..»
Татьяна не выказывала никакой неприязни к Егору, была внимательна и заботлива. Варвара Семеновна пробовала разговаривать со сватьей, но и от нее ничего не удалось выведать. «Выворотился сынок, слава богу, — вздыхала тайком Варвара Семеновна, — а счастья-то, видать, ему нет…»