Вторжение
Шрифт:
Третье. Я призываю всех членов «Чёрных Двадцать Первого Февраля», принимающих участие в этих действиях, сложить оружие и сдаться властям. Я обещаю всем членам Ч. Ф., а так же его руководству, что в данном случае против них не будет предпринято никаких действий со стороны закона. В случае отказа принять данные условия, они будут отданы под суд по соответствующим статьям законов — и федеральных и штатов.
Скотт дёрнул отца за руку.
— Он придёт на помощь Холли, да? И Бену Стилу тоже?
Этот вопрос заставил Тима прийти в себя от охватившего его оцепенения. Речитатив слов Президента, пляска помех на экране, крохотные размеры самого телевизора — он не
— Да, Скотт, — это было всё, что мог сказать Тим. Он удивился способности ребёнка связать электронный голос Президента с реальностью, ждущей решения и их одиночеством в Фейрхилле.
— Четвёртое. Я прошу всех американцев, и чёрных, и белых, сохранять спокойствие в течение следующих четырёх часов. Я предупреждаю, чтобы никто, ни пешком, ни на транспорте не приближался к любому из этих домов и не пролетал над ними. Дороги должны оставаться открытыми только для целенаправленного движения. И конечно, я жду, что средства массовой информации будут соблюдать сдержанность в подаче новостей по этой теме. Для непроверенных слухов и сплетен сейчас ни время, ни место.
Я беспокоюсь о безопасности взрослых, захваченных в этих домах, но самую большую тревогу у меня вызывают судьбы детей. Девятнадцать ребятишек стали пленниками, и если кто-то из них пострадает, это станет печальной вехой в нашей истории. И здесь в Вашингтоне мы стараемся действовать с предельной осторожностью, главным образом, из-за детей.
Тем не менее, я глубоко убеждён, что никто из членов «Чёрных Двадцать Первого Февраля» не способен сознательно угрожать безопасности детей. Не имеет никакого значения, что все эти мальчики и девочки, оказавшиеся в роли пленников, белые. Мы знаем, что некоторые из членов Ч. Ф., осуществлявшие это вторжение, сами отцы. И это было бы осквернением памяти Малькольма Икс, в честь которого Ч. Ф. назвал себя, если пострадает хоть один ребёнок. Я встречался с Малькольмом Икс в последний месяц его жизни, и могу заверить вас, что он был человеком, преисполненным сострадания ко всем людям, независимо от их расы. Под покровом нашей чёрной или белой кожи все мы человеческие создания. И Малькольм Икс понимал это. Какая бы цель ни стояла перед ним, он никогда не стал бы рисковать ради неё жизнью маленького ребёнка. И я верю, что те, кого объединило его имя, обеспечат этим подросткам ту безопасность и ту защиту, как сделал бы на их месте Малькольм Икс.
— Парень, да меня прямо тошнит от болтовни этой белой слизи, — со стороны дверей послышался голос Харви Марша.
— Точно, — сказал Амброс, — но мы всё равно прихватим с собой десять.
Он вытянул перед собой ладонь, и Марш с удовольствием шлёпнул по ней.
— И последнее. Некоторые граждане могут подумать, что я выражаю мнение только белого населения. Я же надеюсь, что говорю от имени всех американцев, но, чтобы рассеять какие-либо сомнения, я попросил поговорить с вами трёх уважаемых чёрных американцев. Я знаю, что в данный момент они разделяют моё беспокойство, но кроме знакомства с представленными мною фактами, не было сделано ни малейшей попытки как-то повлиять на них или намекнуть на желательное содержание их выступлений. Они будут говорить как американцы. Первым берёт слово хирург, президент Национальной Ассоциации содействия прогрессу
— Ты только посмотри на этого белого черномазого! — сказал Чили Амброс.
— Возьмём одиннадцать, — добавил Харви Марш. Оба расхохотались.
Камера переместилась с Президента на сидящего за столом худого человека в очках с кожей светло-коричневого цвета. Он наклонился к стоящему перед ним микрофону.
— Доброе утро, мои сограждане-американцы. Я Рей Хендерсон, президент НАСПЦН, говорю с вами из Нью-Йорка. Я поддерживаю заявление Президента Рэндалла. По отношению к белым гражданам я ничего не могу добавить к его словам. Но обращаясь к моим чёрным братьям, разрешите мне сказать следующее: Президент Соединённых Штатов действует с такой сдержанностью, которую я, скорее всего, не мог бы себе позволить. Он обещал амнистию членам Ч. Ф., и я верю, что Президент сдержит слово.
Он не собирается пускать в дело парашютистов, пока не получит ответ от лидеров Ч. Ф. И реакция их должна быть однозначна. Они обязаны сдаться. В противном случае нас ждёт потрясение основ, которое может кончиться более чем печально. И вы, и я — все мы это знаем. Так что я призываю всех братьев и сестёр к спокойствию. Занимайтесь своими делами. Не поддавайтесь на провокации. Доверьтесь Президенту Рэндаллу. Я знаю, что он верит в наше дело. Благодарю вас.
Телевизионная камера переместилась к Президенту Рэндаллу.
— Сюда придут солдаты? — спросил Скотт. Мать кивнула.
— У меня нет необходимости представлять моего хорошего давнего друга Стивена Лэнгфорда, главу Конгресса за расовое равенство. Он тоже говорит из Нью-Йорка… прошу вас, мистер Лэнгфорд.
На экране появился тот же самый стол, сидя за которым говорил доктор Хендерсон. Лэнгфорд, бывший профессиональный футболист, игравший в линии защиты, был огромным человеком с лицом цвета чёрного дерева и густой копной причёски в стиле «афро-америкен».
— Я Стив Лэнгфорд, и я хочу говорить только с моими чёрными собратьями. Все мы знаем историю нашего существования в этой стране, где из всех этнических меньшинств мы были самыми унижаемыми, где к нам относились с циничной жёсткостью и подвергали несправедливостям. Но это история. Сегодня Президент Рэндалл говорит нашим языком. Мы знаем, что он человек слова, что в составе руководства его избирательной кампании были десятки чёрных и что после его инаугурации у нас появились подлинные надежда и вера в его слова и действия. Так что давайте откровенно поговорим о политике. Мы отдали Президенту Рэндаллу 86 процентов наших голосов, и он платит нам честным отношением к чёрной общине. Наконец-то у нас появился подлинный шанс занять достойное место в этой стране. И я не хочу быть свидетелем, как он гибнет из-за непродуманных действий наших неразумных братьев, взявших в руки оружие… Так что давайте не будем терять веру в человека, который ведёт себя честно по отношению к нам. Сейчас не время молиться и взывать к небесам. И, обращаясь к моим братьям, я могу сказать только одно: спокойствие!
Снова камера вернулась в Вашингтон, в Овальный Кабинет Белого Дома. Объектив поймал Президента Рэндалла за секунду до того, как он понял, что снова очутился в эфире, и Лиз с Тимом увидели, какая печать тревоги лежит у него на лице и выражение глаз откровенно говорит, насколько он обеспокоен.
Из-за края экрана показалась чья-то рука, положившая перед Рэндаллом лист бумаги. Рассеянно взяв его, Президент Рэндалл наконец понял, что на него опять смотрит вся страна и, продолжая держать лист в правой руке, смущённо улыбнулся.