Шрифт:
Со случайно встреченным приятелем он выпил ноль семь какой-то винной бурды «у Геракла» — в небезызвестном месте, где в нише за спиной древнегреческого Шварценеггера, в вольной позе стоящего на паперти Инженерного замка, для страждущих всегда был наготове граненый. А от нескромных взглядов надежно защищала широкая спина первого культуриста.
Разговор, несмотря на выпитое, не клеился — они не сходились ни по одному пункту, какую тему ни возьми, а потому, дабы окончательно не поссориться, поспешили разойтись.
«Трудно
Непитерский говор выдавал в них приезжих. И действительно, были они из русскоязычной области Украины, из старых казачьих мест, откуда, кстати, произошел «первый красный офицер» Клим Ворошилов и где Оксана (так звали одну из девушек) должна была бы величаться Аксиньей.
Вторую девушку звали Яна, и если ее светловолосая подруга была, как он определил, «средненькой» — и фигурой, и лицом, то красота Яны относилась к южному типу. Невысокая брюнетка с темно-золотистым оттенком кожи, который являет собой как бы вечный загар, с широкими бедрами, с развитой грудью, но в то же время еще не успевшая вступить в зрелую женскую полноту.
Первые же минуты разговора выдали и разницу в характерах подруг — если Оксана была разговорчивой и непосредственной, то Яна молчаливой и довольно язвительной. И, безусловно, ведущей в дуэте.
— Сколько вам лет? — с неким намеком спросила его Оксана.
— А сколько дадите?
— Прокурор дает, — отпустила она шутку с длинной бородой. — Ну, лет тридцать семь — тридцать восемь.
— Это я сегодня плохо выгляжу. Обычно дают меньше. А вообще сорок два.
— Больше, чем нам, вместе взятым, — вступила Яна, — и все девушек клеите. Не поздновато?
— Что вы — я еще только жить начинаю.
Так, болтая, они вошли в Летний сад, прогулялись вдоль Лебяжьей канавки и приблизились к «Амуру и Психее».
— Она никогда не видела его лица во время этого… Как эротично! — проявила Оксана знание мифологии.
— Увидела, а он потом — тю-тю, и вся эротика, — усмехнулась Яна.
— Еще бы, — сказал он, — во сне горячим маслом плеснули. Тут любой сбежит.
— Случайно же…
— И все-таки, девчонки, самая эротичная скульптура здесь не эта.
Он подвел их к «Сатурну»: мускулистый длиннобородый старикан, бог времени, жадно приступал к поеданию младенца — одного из своих многочисленных сыновей.
— Вот. В детстве я этой статуи очень боялся. Видите, как старый обалдуй закусил животик — чем не эротика с элементами садизма?
— Да уж — вцепился, как в гуманитарную помощь, — сказала Яна. Сравнение его покоробило.
Они вышли на набережную Невы.
— А не выпить ли нам вина в честь знакомства, девочки? — игриво спросил он.
— Любите
— Еще бы! — резковато ответил он и мысленно добавил: «А потом оттрахать обеих собутыльниц, если они такие симпатичные, как вы».
Они купили бутылку вина и выпили ее, сидя на лавке Марсова поля. Обошлись без стакана. Из дальнейшего разговора выяснилось, что приехали подруги без особого дела, просто посмотреть город, и должны были остановиться у дальних родственников Оксаны. Но тех почему-то не оказалось, и у девушек были основательные подозрения, что они в отъезде — ночь пришлось пересидеть на вокзале, а родственники не появились и на другой день.
После следующей бутылки он пригласил их остановиться у него.
Они приехали в окраинный район, заполненный столь любимыми в стране геометрическими телами — поставленными на попб или лежащими на боку параллелепипедами.
Сели за стол. Яна, как тут же выяснилось, любила основательно поесть, и он стойко наблюдал скоропостижную кончину своих консервных припасов — всех этих килек в томате, «завтраков туриста» и даже таинственной кукумарии с морской капустой, навязанной в незапамятные времена в нагрузку к чему-то более съедобному.
За ужином, естественно, выпили еще, развеселились, и уже весь мир сделался для них бесшабашным и нетрезвым. Включили телевизор. Шли новости. Пьяный диктор не мог выговорить слово «бадахшанский».
…Он сидел на диване между ними, по-щенячьи довольный жизнью. Потом они затеяли шутливую возню, во время которой он, почуяв, что от него чего-то ждут, притянул их головы к себе, и губы всей троицы слились. Он погасил бра. Чья-то рука заскользила по нему — от колена и выше, чьи-то губы прилепились к его шее, и без перехода он услышал шепот Яны:
— Оксанка, ты первая…
Та послушно и стала первой. При этом он все время ощущал сухой горячий язык Яны, проявлявшийся то здесь, то там, — и везде неожиданно, даже иногда мешая ему своими проникновениями во всевозможные образующиеся зазоры.
— Только не в меня! — задыхающимся голосом попросила Оксана.
— В меня!.. — будто эхом отозвалась Яна.
Уже мало что соображая, он, пересилив себя, oтоpвaлcя от влажного содрогающегося тела и в ту же секунду почувствовал припавшие к нему губы, которые и не дали пролиться ни капле…
Ночью он проснулся от холода. Оксана спала, завернувшись в одеяло. На кухне горел свет. Яна пила чай. В одной руке у нее был внушительных размеров бутерброд, тщательно укомплектованный маслом и сыром, в другой — нож с куском масла на лезвии. Она внимательно оглядела бутерброд, и, поколебавшись, не отправила масло обратно в масленку, а стала намазывать его сверху на сыр. — Устала я сегодня, — как бы оправдываясь, сказала она.